Чтение онлайн

— С кем он меня спутал?

Уилл хмыкнул:

— Сам, что ли, не понял? Да с нашим отцом. Ростом ты сейчас аккурат с него.

Вот, значит, как. Хотелось бы — чтоб только ростом.

— Бог с ним, привидится же такое. Скажи, а где бы тут лечь? Кормят чем и когда?

— Кормят скверно, но когда скажешь. Но постного сразу не найдут, не ищи. А лечь можно тут, наверху, а можно в Колодезной башне. Правда, там сыровато.

Я посмотрел наверх лестничной шахты. С дороги не было у меня сил зайти к нему, куда три года не заходил никто.

— Тут — это завтра, пока же пошли в Колодезную.

Внизу лестницы я споткнулся и другой раз за этот вечер, но теперь не о горшок, а о человека. Девчонка, изгнанная Скорняком от постели больного, сидела на ступенях и рыдала, словно на похоронах. Увидев нас, наскоро утерла слезы и сопли, ухватилась за мою руку — без перстня — принялась целовать:

— Ваша милость, милорд епископ, скажите, чтоб он меня им не давал! Христом Богом молю, пусть он им меня не дает, я что хотите вам одному сделаю, только пусть не все, не сейчас только!

— Да ты кто такая? Что надо-то? Кто он, кому им, чего ревешь?

— Да Свиное ухо сказал, что ежели я не так буду за мастером Хейлсом смотреть, ежели зачахнет, так он меня всей своре отдаст насколько сдюжу, насколько они захотят.

— Свора? — переспросил я Уилла.

— Гарнизон, — пояснил тот. — Душ полтораста наберется, да еще те, что в рейде.

— А я сейчас не сдюжу, я месяц как родила, у меня болит всё в нутре, и между ног тоже, когда туда лезут. Я и троих-то не сдюжу сейчас, прошу вас, милорд, скажите ему… меня ж ваш приезжий лекарь вон выставил, значит, не справилась, всё плохо с милордом Патриком!

Обращалась она не к Уиллу, ко мне. Как же, лицо духовное, вместилище скорбей. Понимаешь ли ты, спросил отец Джейми. Что ж, теперь начинал понимать. Ну и нравы тут у них. Я постарался не перемениться в лице:

— Ничего с милордом Патриком не сделается, даст Бог. А ты не бойся, ступай к ребенку.

И по тому, как что-то дрогнуло в ее детском чумазом лице понял, что…

— Умер?

— Девочка, милорд. Мэри. Умерла. Христа ради, помяните ее в молитвах…

И заново принялась целовать мою руку, снова легшую было на рукоять бастарда.

— Тогда ступай спи — где ты там спишь, туда и ступай. Завтра, всё завтра. Помяну, покажешь могилу.

Предстоять одному за души многих. Да, я начинал понимать. Тут было чем заняться, отец Джейми не посчитал бы, что даром ем хлеб. Но сегодня мне самому определенно требовался отдых.

Бурые болота, видные из окна башни Дугласов, и над ними — только унылый писк куликов и зеленых ржанок. И сизые горы на западе. Да сассенахи, лезущие через границу, после Флоддена озверевшие совершенно. Да соседи, по той же причине потерявшие стыд.

Когда первая жгучая боль утихла, когда стало ясно, что англичане не пойдут к Эдинбургу, и следует опасаться только своих, мы сели собирать осколки. Второй раз за два года наша фамилия пала, но теперь уж — вместе со всей страной. Со смертью дяди Джорджа утратилось не только епископство Островов, что означало власть на Западе, но и контроль над казной. Крейгс унес с собой в могилу власть при дворе в части устройства хозяйственных дел короля, поскольку роль конюшего отнюдь не ограничивалась конюшнями — и покорность Ваутона Лафнесса. Те трое дальних кузенов, что занимали должности поменьше, были мягко, но уверенно смещены покойным государем ровно после свадьбы Адама, а Уитсом поскрипывал теперь, но крепился, претерпевая придирки вдовой королевы Маргариты. С самим Адамом ушло несколько должностей разом; несмотря на то, что многие из них были наследственными, странно было бы ожидать, что их сохранят нашей семье теперь, когда некому вступиться при дворе. Лорд-адмиральство и титул хранителя Трех марок уже не наши. Даже титул лэрда Лиддесдейла повис в воздухе — того и гляди, кто повзрослей вырвет его у нас, доказав свою сметку регентскому совету. Мать права, тут даже троим не разорваться. В наших руках были одни осколки, а кругом — достаточное количество зарящихся на них соперников за власть.

Власть. Это слово сопровождало меня с рождения. Это то, о чем чаще всего говорил первый граф Босуэлл — не о вере в Бога, не о преданности королю, но только о власти. Она была ему кровь и плоть Христова, и теперь я на своей шкуре понял его слова. Потому что когда мы прибыли в Лиддесдейл, ладони наши были пусты, у нас ее не было. А тут требовалось стать не только властью во плоти, но и законом, в дополнение к тем, что уже существовали в Долине. Приграничник живет по четырем установлениям. На закон королевства нахлестывает местный закон графства. Закон графства, как бык овцу, кроет Закон Марки. И все это вместе подпадает под Закон об измене — в случае нарушения Закона Марок обоих королевств. Сам черт ногу сломит, говоря откровенно. Частью то были писаные законы, а частью — свод неписанных правил, в которых человек, обладающий властью, блуждал, как волк посреди овчарен — за тем исключением, что среди людей Лиддесдейла агнцев не было вовсе. Порой я не был уверен даже и в том, что они христиане — жили-то совершенно по иному символу веры. Ежели отец Джейми считал, что с моим характером следует вступать в рыцарский орден, то прав был и старый Катберт — здесь мне самое место, все равно что среди сарацин. С тех пор прошло почти сорок лет, однако крик зеленой ржанки и посейчас неумолимо возвращает меня к кровавым годам моей юности.

Проснувшись на другой день в Колодезной башне, я понял, что надобно оглядеться. И огляделся. Увиденное с утра краше не стало — в покоях, где мы провели ночь, в камин не ссали, однако с наветренной стороны смердело от кучи нечистот прямо под окнами, а на беленом потолке расплывалось мокрое пятно. Франц встал затемно, следуя монастырскому распорядку и внутреннему чутью, и теперь я следил в окно, как серая ряса медленно ползет взад и вперед по грязному мартовскому снегу. Потом ветер, залетевший в окно, стал уж чересчур свеж для меня, я и захлопнул ставни.

Завтракать спустились вниз. Со вчерашнего дня местные тут сделали вид, что прибрали. Собаки неясной породы слонялись по холлу с выражением недоумения на мордах, ибо костей на полу больше было не видать, как и горшков с мочой. Дышать стало намного легче, но грязища редкостная и лютый холод — камин только-только растапливали с ночи. Неспешно живут, я погляжу, экие птицы небесные — не сеют, не жнут… Стол и лавки на помосте добротные, резные, однако их давненько не скоблили, стол не застилали скатертью. Уилл покосился на пустующее кресло с гербом Хепбернов, пока же он медлил — я взошел и сел. Место главы дома может оставаться незанятым только в одном случае, когда граф мертв. А это не так. Поварята разнесли снедь, а потом с некоторым запозданием я понял, что благословлять ее мне. Привыкай, Джон Хепберн, епископ Брихин, уж коли назвался.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

И навалились. И застучали, захрустели на говяжьих мослах челюсти, я же отставил потаж, велел повару порриджа, сыра, хлеба и подогреть эль. С чем подогреть? С медом и имбирем. Нет имбиря? Да с чем есть уже, хоть с прошлогодным моченым яблоком. Повар сам вышел в холл — с тревогою разузнать, что не так милорду епископу, и возвигся напротив меня всей тушей. А, верней сказать, ему просто было любопытно взглянуть на мальчишку, величающего себя епископом. Повар и должен быть толст, худой повар — повод насторожиться о качестве исполняемых им кушаний. Все так, сказал ему я, да вот только среди нас францисканец, да и Великий пост вообще-то нынче.