Чтение онлайн

Факелы сопровождали первого графа Босуэлла в последний путь, факелы горели, когда в молчании мы возвращались обратно — так, словно оставили в Хаддингтоне нечто большее, чему названия нет.

Братья покойного, помимо братьев — Хепберны Ваутона, Уитсома и Бинстона. Помимо кузенов, еще мужья дочерей. А, нет, молодого Дугласа не было, был только Джордж Ситон, и обе наших сестры с кинсменами мужей. Но Хепбернов, конечно, больше, гуще всего. То оказался последний сход нашей фамилии в полном блеске на ближайшие двадцать лет, но об этом тогда еще никто не догадывался. Всех смело течение времени, не только погребенного мертвеца. За поминальным ужином в Хейлсе я думал о том, как резко сместилась ось моей жизни, встала в новые пазы. Вот снова я не пойми кто, но уже — еще — не монах. Адаму девятнадцать, он не только не женат, но даже и не помолвлен. Если покойный имел какие-то виды на брак старшего сына, самого сына он об этом не осведомил, и теперь Адам — граф, при троих прямых наследниках. И в эту череду входил также и я. Как мне теперь вернуться в монастырь? И надо ли? А главное, что мне теперь даст Адам? Что он мне даст? И, вы не поверите, ровно тот же вопрос читался на всех, всех лицах в зале. Правление нового Босуэлла начиналось. Кроме, разве что, чела леди-матери… взгляды наши соприкоснулись, когда грузный, хмурый Крейгс, прекрасно понимавший, что нас теперь ждет, поднялся с чашей сказать несколько слов. Там было торжество, в ее взоре, обращенном на меня. Весьма странное чувство для свежеиспеченной, неутешной вдовы, что и говорить. Возможно, мне показалось. С другой стороны, она имела право торжествовать: вся власть, вся сила, все могущество, созданные покойным Босуэллом, теперь отошли новому графу — ее плоти, ее старшему, возлюбленному, благородному сыну.

Нам не выпало поговорить с Адамом до похорон, да и после складывалось с трудом. Глядя на его осунувшееся лицо, запавшие, покрасневшие от недосыпа глаза, я понимал, что история разворачивается для него слишком быстро. Нет, он не скорбел — никто из нас не скорбел, ни даже Патрик, любимчик покойного лорда-адмирала — тот был немного ошарашен, ошеломлен… однако скоро выправился. Адама, как настоящего Хепберна, невозможно было выбить из седла, хотя Джоанна и попыталась.

Существенно на сносях, живот разве не выше носа, однако рискнула ребенком, приехала и, кажется, горевала больше, чем все мы, взятые вместе, за исключением, разве что, Мардж. Вообще с нежностью от дочерей покойному Босуэллу явно повезло больше, чем с памятью сыновей. Нежность, впрочем, не помешала ей вцепиться в нового графа с хищностью голодного клеща, речь шла все о той же мельнице Уинтона — хороший кусок, жирная рента с надела.

Адам, теперь внезапно глава семьи, соболезнования принял и выразил, однако с Уинтоном отказал — мягко, довольно определенно, ссылаясь на то, что вести подобные разговоры теперь, когда тело отца едва остыло, явно не ко времени, что семья не поймет его:

— Я не могу разбазаривать земли фамилии только потому…

— Что ты мой брат?

— И поэтому тоже. Вдобавок, я еще не в правах наследства, и ты это знаешь. Землей распоряжается леди-мать.

Лучше бы он прямо послал ее к черту. Впрочем, Джоанна так и поняла.

— Хорошо. Я вернусь к этому разговору, когда ты будешь в правах наследства.

— Несомненно, сестрица, несомненно.

Джордж Ситон — вот тот определенно осознал. А я смотрел и диву давался. Не сказать, чтобы мне это нравилось, однако же он был прав. Джоанна уехала, не дожидаясь окончания пира. Она стала первой отошедшей среди своих.

А три дня, данные мне отцом Джейми, между тем истекли. Я сложил в седельную суму рясу и капорон, полагая переодеться из мирского уже там, за стенами. Прощаться мне не хотелось, уж лучше убраться незаметно, странность внешнего вида матери еще витала в моей памяти, а Адам так и не выбрал времени подробно поговорить со мной — даром, что сам вытребовал письмом обратно. С Мардж я уже простился, одна из всех нас, она выглядела по-настоящему опечаленной. Патрик был зол на смерть отца, Уилл пришиблен тем, как быстро все поменялось, Адам сосредоточен, словно в бою, в своей новой роли, Джоанна уехала, не прощаясь… как быстро посыпалась по камешку не сама громада Хейлса, Хейлс-то будет стоять вечно, но как скоро распадался Хейлс незримый, Хейлс внутри нас. Об этом я и размышлял, подтягивая подпругу галлоуэя, когда промозглым утром после похорон рука старшего брата легла мне на плечо. Адам, кажется, смотрел на меня с неподдельным интересом:

— Куда ты собираешься?

— В монастырь.

— Теперь? Но зачем?!

— Я обещал…

— И что?

Вот как, оказывается! Можно не держать обещаний. Сэр Адам, мастер Босуэлл, не одобрил бы такого поведения, но милорд Адам, граф Босуэлл, счел совершенно естественным. Видимо, мой взгляд сказал старшему достаточно. Он что-то смекнул, кивнул:

— Подожди. Я поеду с тобой. У меня есть дела в городе.

Оседлали быстро. И двадцать человек ребяток следом за нами — так, на случай, и до сих пор пришибленный Йан МакГиллан, как пес, потерявший хозяина. Казалось, если б ему позволили, он бы отправился в хаддингтонскую церковь выть на могиле господина — кто их знает, этих горцев. Но мы с братом молчали всю дорогу до Эдинбурга, не считая привала, чтобы перекусить. Для разговоров ни одному из нас не хотелось открывать рта.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, «Светоч Лотиана», октябрь 1510

Под свод монастырских врат Адам Хепберн вошел самым смиренным образом, приложился к образу Богородицы, перекрестился на святого Франциска. Слова не скажу, в новом качестве он был очень красив: высокий, статный, темноволосый, синеглазый, полный жаркой силой юности. Но я лично уже начинал подозревать, что учтивостью дело не обойдется. И — о да — он пустил в ход шарм.

Отец Джейми, год назад повидавший матерого волка, с изумлением теперь взирал на вторжение сеголетка. Держу пари, он не мог понять, что именно к нему явился торговать второй граф Босуэлл из того, чего не сторговал первый… однако Адам не дал ему времени на раздумья.

— Благослови вас Бог, граф… чем обязан таким вниманием?

— Сожалею, что оторвал вас от благих помыслов и чистых размышлений, милорд настоятель…

Ах, как они хороши были оба, лицемеры!

— Однако не мог не выразить свою признательность лично, — и голову, голову склонил старший братец.

— За что же?

— Вы много сделали для моего брата, преподобный отец. Вы дали ему приют и отеческую заботу, которой он, к прискорбию, был лишен в родных стенах, вы озаботились его образованием, вы…

— Полноте, — отец Джейми улыбнулся улыбкой, какая обычно предвещала выволочку проштрафившемуся. — Я делал только то, что и всегда. Только то, что и для всех… что сделал бы для любого из сирот, вверенных моему попечению.

— И это особенно ценно — сознание, что благо вашей заботы не покупается ни властью, ни мирскими соблазнами. Все же я позволил себе — в знак почтения к обители — в свой черед слегка позаботиться о благополучии братии…

Теперь я понял, что так споро таскали со двора Босуэлл-корта на подводы сопровождающие молодого графа ребятки. Мука, мед, зерно, вяленая оленина. Адам заплатил отступного! Не прямо, косвенно, от прямой проплаты отец Джейми уклонился бы. И все это богатство, я видел в створе окна, теперь сгружалось довольно потиравшему руки келарю под своды монастырского амбара.

— Что ж, премного благодарен. Постриг, — отец Джейми бросил орлиный взор на меня, — по-прежнему через три дня, Джон, считая нынешний, день твоего возвращения. Неимущие Эдинбурга восславят вашу щедрость, господин граф, в час, когда ваш брат родится для жизни истинной…

— Так пострига ведь не будет, — прервал его Адам оскорбительно прямо. — Разве я не сказал вам? Я забираю Джона из стен монастыря по собственной и семейной надобности.

Упала тишина. Слышно было, как гроздь перезрелой, подмороженной рябины срывается с бурой ветки, вламывающейся в окно, как кровавым пятном летит и ударяется о землю.

Наконец отец Джейми, заложив руки за спину, спрятав кисти в рукавах сутаны, словно ему хотелось ударить собеседника, уточнил:

— Правильно ли я вас понял, пострига не будет?