Мафиози
Шрифт:
– Признаюсь, и это тоже... Ты что же думал, легко очиститься?..
– А затем добавил более уступчиво: - Ладно... Пусть получит диплом профессора, и тогда посмотрим... Может быть, я его убью в день рождения... Хотя предпочел бы подождать до дополнительных выборов на должность сенатора здесь, в Нью-Джерси... Меня бы очень удовлетворило, если Марио Паганини выставит свою кандидатуру. Мы бы его поддержали вдвоем, двумя кланами. Он бы точно прошел. И тогда мы его убьем в стиле Роберта Кеннеди... Неплохо для тебя. Увеличит сияние твоего горя...
– Боккачио, ты садист, - простонал Паганини.
– Хорошо, хорошо... Не кричи... Я не настаиваю... В конце-то концов, мы пришли сюда не расстраиваться, а развлечься...
– Могу ли я развлекаться, когда сердце болит?
– И я страдал, когда ты убил моего последнего сына. Была твоя очередь, теперь моя. Такова жизнь, Игнацио...
Неожиданно какой-то шум у входа привлек их внимание. Пьяный верзила боролся с официантами, которые его не пускали.
– Бог ты мой, - прорычал неожиданно Паганини, когда пьяный обернулся к нему, - Валентино... Когда этот бродяга приехал из Лос-Анджелеса?
– Он без смокинга, - сказал Карузо.
– И без приглашения, конечно...
– вознегодовал Паганини.
– На твоем месте, я бы повернулся спиной к этому ничтожеству...
– Он сын Риакони, дорогой Боккачио. Знаешь, кем был его отец для меня... Лучшим другом!
– А для меня - злейшим врагом...
– Уж оставь ты это сейчас... Покойнику простительно...
– Да я и не говорю ничего... С момента, когда я возложил венок на его катафалк, я забыл о том, что он мне сделал, - сказал Карузо.
– И я даже порадовался, что ты покровительствуешь его сироте. Мы, мафиози, -рыцари в отношении сирот и вдов павших. Какие бы они ни были. Друзья и враги... Однако этот Валентино злоупотребил твоим расположением...
– Он не очень-то умен...
– Но должен понимать, какую ответственность несет падроне, и не надоедать ему... Особенно сейчас, когда у тебя такая драма...
– Разве он об этом знает, Боккачио? Если бы все, кто ежедневно просит моего покровительства, знали, сколь необходимо нам самим сочувствие...
– Ты говоришь это мне, Игнацио?..
Лощеный метрдотель подошел к ним в надежде на двацатидолларовые чаевые.
– Мистер Паганини, - сказал он, - тот пьяный у двери утверждает, что вы будете рады его видеть...
Паганини повернулся к Карузо:
– Позову его на минутку? Деньги ему нужны, каналье. Он все время остается без денег, приезжая в Нью-Йорк. Дам ему долларов сто, чтобы ушел...
– Пустим его к нам в ложу в таком скверном виде? Он из нас посмешище сделает, Игнацио... Лучше подойди дай ему там, снаружи, что он просит, пусть садится в свою машину и убирается отсюда.
– Ты прав... Так я смогу немного отодрать его за уши...
– Посильнее их ему надери, - сказал Карузо.
Игнацио Паганини вышел медленным, величественным шагом в фойе, где еще бушевал Валентино, угрожавший официантам и швейцарам.
– Знаете, что с вами сделает мой покровитель Игнацио Паганини, если вы мне не разрешите пройти? Он вырвет вам язык и засунет его в зад. Он это много раз делал тем, кто осмеливался оскорбить сироту незабвенного Риакони...
Появление Игнацио Паганини позволило швейцарам вздохнуть с облегчением.
– Иди в свою машину и немедленно уезжай, - приказал он пьяному Валентино, который напряг внимание и весь сдулся перед своим сердитым покровителем, как дырявая камера.
Тот сам довел его до угла, где был припаркован взятый напрокат лимузин. Валентино сел за руль, а Паганини нагнулся к окну, чтобы вразумить его еще раз. Но лишь дьявол услышал их сатанинский разговор.
– Зачем ты приехал так неожиданно, сын мой?
– спросил Паганини с отеческой нежностью.
– Что-то случилось?
– Нет, отец, - сказал Валентино, меняя лицо и голос.
– Так просто, хотел немного поглядеть на последнюю фазу великого трюка. В конце концов, ведь я одно из его главных действующих лиц...
– Главное... Это ты мне подал гениальную идею использовать бастарда от моего юношеского каприза в моей смертельной игре с Карузо...
– А что на самом деле говорит эта старая лиса? Когда он рассчитается с Марио?
– Скоро... В течение какого-нибудь месяца, не более. Он затягивает убийство, чтобы меня помучить. Так он говорит... Можно подумать, меня гвоздь раскаленный жжет из-за бедняги из Греции, когда я целых тридцать лет ни разу не вспомнил о его существовании... Вот горе-то было бы мне сидеть и вспоминать все те семена, которые я посеял по миру... Я выбрал его из стада, потому что только у него были документы, которые подтверждали мое отцовство.
– Я тебе скажу, что начал даже завидовать, глядя на все то почтение, которое ты ему оказываешь... Подумал, проснулась твоя отцовская привязанность...
– Ты шутишь, бамбино мио?... Если хочешь знать, я почитаю в его лице лишь смерть, которая обеспечит безопасную жизнь для тебя... Пришло время, чтобы страшный кошмар над нами рассеялся. Всю жизнь я держал тебя одетым в маскировочные лохмотья ложного происхождения, чтобы уберечь тебя от бойни! Один лишь бог знает, как плакала моя душа, когда я лишал нас обоих наиболее святых дарованных природой прав.
– Не начинай опять плакать, старик, - нежно пожурил его закамуфлированный сын.
– Теперь кончаются наши мучения.
– Да... Как только он разделается с Марио и официальный траур пройдет, я тебя усыновлю. Дело покажется всем естественным. Кому еще я бы мог сделать такое благодеяние, как не сыну-сироте моего самого любимого друга? Эх, кто бы знал, что за мерзавец был Риакони и каким образом я его подставил банде противника, которая его четвертовала...
– Сколько лет я ощущал его имя, как холодную змеиную кожу на себе...
– Скоро ты будешь называться Паганини... Мечта твоей матери наконец-то осуществится...