Чтение онлайн

Атмосфера была наэлектризована. Невинный «заговор» перерастал в действительное столкновение в оранжерее, убедительно напоминавшей о том, как быстро на этой земле могут вырасти ядовитые цветы ненависти. Если он не разъяснит им истинную причину отказа, может разразиться буря. Так вот, понуждаемой самой судьбой, он выбрал подходящий момент, чтобы открыть своим рассерженным сотрудникам, что Марио обречен умереть и, более того, очень скоро...

Все началось шестью месяцами раньше, в Вашингтоне, под сияющим белизной куполом Капитолия - это огромное яйцо часто выбрасывало из себя, как уродливых птенцов, весьма противоречивые решения. В этом-то здании, в удаленной, особой комнате, тайно встретились два непримиримых врага, Паганини и Карузо. Инициативу этой поразительной встречи взяли на себя там, наверху, на самой вершине государственной пирамиды.

«Ваше соперничество может погубить Америку, - сказали им.
– Прошла идиллическая эпоха, когда вы вышибали друг другу мозги пулеметами Аль Капоне. Сегодня вы наложили руку и на ракеты фон Брауна. Если вы поднесете средневековую головешку вендетты к какому-нибудь современному атомному устройству, мы все взлетим на воздух. Поэтому постарайтесь с чувством национальной ответственности положить конец вашей войне. А иначе мы наступим вам на хвост!» Таков был смысл высочайшего повеления, которому особое звучание придавало присутствие высокопоставленного офицера ЦРУ.

На первой встрече Карузо лаял, как собака. На второй рычал, как тигр. Только на третьей встрече он заговорил по-человечески, но не во благо. Он заявил, с пеной у рта, что скорее предпочтет, чтобы вся Америка пошла прахом, да и вся его «семья» вместе с ней, чем примирится с Паганини. Счет четыре-три во взаимной резне оставался для него непреодолимой пропастью. Упрямство Карузо было известно. Он обладал колоссальными способностями и подтверждал это уже много лет как глава своего клана, но уж если ему в голову засела какая-то идея, даже самая бредовая, ее оттуда не вытащить и тысячью клещей. Она приклеивалась, как осьминог, тысячью присосок, к его мозгу. Подтверждением служит его нынешняя параноидальная вера в этого чудовищного сексолога-психоаналитика.

Конечно, многие утверждают, вера сдвигает горы. Но иногда эти горы вплотную надвинутся на тебя самого и раздавят. Нечто подобное могло произойти, если бы переговоры не увенчались успехом. Демократическая терпимость Америки обернулась бы тоталитарной непримиримостью. Эти вонючие ирландцы, да и евреи искали повода, чтобы начать преследовать итальянцев, как раньше краснокожих. Все это пытался объяснить по-итальянски Паганини своему непримиримому соотечественнику. Опять без толку!... Карузо сопротивлялся именно как вождь краснокожих, у которого какой-то белый пытается похитить священный, неприкосновенный тотем, перекупить за несколько центов. На пятой встрече Паганини решил его смягчить самыми фантастическими дарами: предложил «семье» Карузо самый выгодный выкуп, даже шестьдесят процентов в тайном импорте турецкого гашиша. Безрезультатно. «Только если ты родишь ребенка и дашь мне его убить, я смог бы обсудить вопрос о мире», - сказал тот ему на шестой встрече. «В моем возрасте ребенка? Ты в своем уме?» - возмутился Паганини. «А ты лечись. Если найдешь хорошего врача, ты сможешь стать счастливым мужем двадцатилетней девушки, как знаменитый виолончелист Казальс. В конце концов я могу тебе одолжить моего личного сексолога-психоаналитика. Эта единственная уступка, которую я согласен сделать, чтобы облегчить положение».

Было очевидно, что Карузо над ним издевался и даже более того. Однако Паганини не сдался так легко. На седьмом совещании он предложил нечто невероятное: «Я даю тебе право выбрать и убить, кого ты захочешь из моей «семьи». В нашей власти выдающиеся личности! Великие имена!» (Вот до чего дошел ради блага Америки Игнацио Паганини). Предложение оказалось сделанным впустую. «Даже если ты предложишь мне Киссинджера, я не соглашусь», - закричал тот упрямо, - «А что бы ты сказал о вице-президенте США?» - проявил невероятное упорство Паганини на этом своеобразном базаре.
– «Вице-президент? Он конченый человек. К тому же у него греческое происхождение, а я совсем не выношу греков после моих бедствий на албанском фронте. Как ты знаешь, я был сержантом чернорубашечников на войне, когда ты был простым карабинером в арьергарде».

На восьмой встрече он вновь начал рычать, как тигр. На девятой - как бешеная собака. На десятой у них уже нечего было сказать друг другу - ни по-зверски, ни по-людски. Они молча расстались на лестницах Капитолия. Это был критический момент, страшный, как край пропасти, когда от одного «да» или «нет» зависит судьба целой империи.

Игнацио Паганини глубоко задумался, окаменел, как мраморные изваяния Линкольна и Вашингтона, одним словом, он пережил за секунду метафизический холод вечности. Этого было достаточно, чтобы его сердце обрело высокое благородство великих решений.

«Карузо, стой!» - крикнул он противнику и бросился бегом, чтобы остановить его на последних ступеньках.
– «У меня есть незаконный сын в Греции», - сказал он ему, чувствуя в ноздрях запах гари от своей отцовской души, которая пылала на раскаленных угольях жертвы.
– «Я берег его в резерве для моей холодной старости. Но я привезу его в Америку, узаконив его, и, когда он станет настоящим Паганини, ты его убьешь».

Естественно, Карузо сперва не поверил.

«Ты говоришь правду, или замышляешь какой-то обман, грязный мафиози?» - спросил он с подозрением.

«Я представлю в твое распоряжение все необходимые документы, а затем мы пошлем двух специальных агентов, чтобы они это удостоверили - одного моего и одного твоего, - продолжал Паганини.
– А для большей гарантии попросим у ЦРУ беспристрастного арбитра. (В конце концов, им дали Сорело).

Двое замов и Карино слушали его затаив дыхание, порой приглушенно и болезненно восклицали что-то, а один раз даже инстинктивно простерли руки, будто желая отвратить от этой немыслимой жертвы Паганини и судьбу. Наконец их сковал страх перед трагическим величием падроне, который говорил медленно, величественно, все более теряя свою человеческую бренность, пред их пораженным взором. Он все более походил на несгибаемого, монолитного идола, вырезанного из доисторического дерева. Подземный голос выходил из его недр, возвещая охваченным ужасом верующим неумолимое решение жестокого божества, которое уже увенчало Марио Паганини классической судьбой Ифигении...

«В такие минуты не нужны лишние слова. Идите. И храните глубоко в сердце эту тайну», - сказал падроне, прерывая слова сочувствия, непроизвольно сорвавшиеся у них с губ.

Он остался один в оранжерее и сел в кресло, изнуренный, как пророк, который только что вышел из утомительного экстаза. Когда через некоторое время прибыла Клаудиа, она нашла его, однако, надменным и сильным, как всегда.

– Сядь-ка рядом со мной, Клаудиа! Я хочу поговорить с тобой о Марио, - сказал он, улыбаясь с нежностью, как он делал, когда ласкал редкие розы оранжереи.

Двумя часами позже Клаудиа покинула дом падроне действительно растроганной - ее словно наградили высшим орденом мафии. Как иначе охарактеризовать то большое доверие, которое ей оказал грозный Паганини, открыв трагическую судьбу Марио и его близкий конец?

«Я хочу, чтобы ты соответствующим образом построила свои отношения с ним. Он не должен ничего понимать до самого конца. Позаботься о том, чтобы окружить его атмосферой розового блаженства. Такого опьяняющего наркоза, который дают нам опытные анестезиологи перед неизбежной ампутацией. Я требую, чтобы он ушел из жизни, как цветные детские шарики, которые когда обрезают нитку, взмывают радостно в голубые высоты...»