Любовь
Шрифт:
Душевное оцепенение ее было столь полным, столь неподвижным, что она просидела на месте два или три часа как один миг, не отдавая себе отчета в течении времени. Кажется, она ни разу не пересела, два часа прошло, а она как прикорнула спиной к двери, так и застыла.
Потом — и это потом ничего не значило, не обозначало переход из одного состояния в другое, потому что ничего не менялось, — потом она вздохнула и поднялась, как обреченный узник, для которого все уже — каждое оставшееся до казни мгновение для него уже. Никакого потом не существует.
Она потыкалась Эфремоном в скважину, зная, что ничего не достигнет. Долго и тупо разглядывала обе картины, которые изображали блистательный успех Рукосила, — чистую случайность, возможно, и еще раз попробовала стучать и звать.
Удивительно, что дворец не выказывал беспокойства, не содрогался и не урчал в потугах разрушения. Необыкновенную устойчивость можно было объяснить разве тем, что Рукосил верно рассчитал, запустив сюда несколько десятков известных своими достоинствами и бескорыстием людей. Сорок праведников держали на плаву одного злодея.
Все он правильно сделал, Рукосил. А Золотинка проиграла в тот самый миг, когда поверила и решила, что главное уже свершилось. Поторопилась. Расслабилась и расхвасталась, воображая себя вершительницей судеб.
Собственно, ничего иного теперь не оставалась, как заняться мелкими личными делами. Привести в порядок дела — так это надо было бы называть. Но даже надежда увидеть где-то в начале выставки мать не могла расшевелить Золотинку. Подавленная и несчастная — оглушенная, она не находила сил на простые человеческие чувства. Скорее по обязанности, вспомнив необходимость довершить начатое, Золотинка сделала несколько шагов к повороту, который начинал долгую ломанную дорогу к началу… И остановилась, постигнув мыслью путь туда и обратно…
Обратно. Вдруг Золотинка сообразила, что возвратившись, увидит нечто новое, ждет ее здесь не та же лишенная надежды, беспросветная неподвижность, а продолжение выставки! Коридор удлинится и появятся новые картины! Хотя бы одна так точно. Что-нибудь вроде: «Золотинка в отчаянии теряет время перед дверью». Прошло два часа или сколько там, а выставка не напомнила о себе ни одним новым приобретением. Это трудно было объяснить. Это надо было объяснить. Это можно было объяснить — и без большого труда — тем, что Золотинка торчала под дверью, мешая дворцу проявить себя. Верно, дворец только и ждал, чтобы Золотинка куда-нибудь убралась. Хоть не надолго.
Поразительно, сколько успела она натворить глупостей. По крайней своей впечатлительности, вероятно.
Золотинка хмыкнула и с настороженной гримасой завернула за угол. Приходилось удерживать себя, чтобы дать дворцу случай для его застенчивых махинаций.
Долго Золотинка не выдержала и рванула обратно. Она рассчитывала увидеть удлинившийся коридор, а увидело новое прясло, коридор удлинился настолько, что заложил колено, и там, где прежде была дверь, явился поворот влево. С бьющимся сердцем бросилась Золотинка бежать, но миновала еще два колена-прясла, прежде чем увидела наконец дверь. Десятки, не считанные десятки новых картин по стенам живописали занятия Рукосила внутри Солнечной палаты, и лишь две или три задержались на несчастьях Золотинки. Несчастья ее, и в самом деле, никого уж не занимали — и самую Золотинку меньше всех.
Пространные подписи на табличках уточняли подробности и толковали внутренние побуждения Рукосила, так что требовался, наверное, добрый час, чтобы хорошенько изучить, усвоить и уяснить себе, все что имела сообщить выставка. Подергав на всякий случай дверь, разумеется, запертую, Золотинка, сдерживая похожее на дрожь нетерпение, огляделась среди последних по времени изображений — они занимали, естественно, ближнее к двери колено коридора — и решила начать сначала, ничего не пропуская. Можно было думать, что пока Золотинка опять доберется до двери, здесь появится новое прясло коридора и новый десяток картин.
Нежданно-негаданно Золотинка получила возможность выглядывать из-за плеча соперника, прослеживая его путь, сомнения его и догадки. Возвратившись назад, она узнала обескураживающие подсчеты Рукосила: четыре миллиона ключей — не меньше — может быть, шесть или десять, миллионы попыток, чтобы открыть сундук с «Последним откровением» Ощеры Ваги. Соответствующее пояснение к картине изобличало чувства и помыслы Рукосила: потрясение его, когда обнаружилось, что «Откровение» существует, надежду открыть имя змея, и страшное разочарование как итог простейших арифметических действий.
Заткнувши уши, чтобы не поддаваться соблазнам малодушия, ничего не знать и не помнить, кроме цели, Рукосил должен был сдерживать лихорадочную потребность хватать ключи, совать их дрожащей от нетерпения рукой в скважину и отбрасывать, болезненная надежда на случай застилала разум. Вдруг осенила его догадка, что тот единственный ключ, который откроет сундук, намерено упрятан где-нибудь на окраине обширной круглой палаты и если начать перебор ключей с дальних концов помещения, угадать некий тайный порядок в хаосе рассеянных по полу железок, то вероятность добраться до откровений возрастет многократно.
С немалым трудом он овладел собой, чтобы не глупить, пораскинуть умом, прежде чем приниматься за дело, и то достойно удивления, что жаркая лихорадка чувств, озноб мысли, не помешали Рукосилу, осматриваясь, сообразить, что Солнечная палата представляет собой исполинские солнечные часы. Падающая из пустоты цепь представляла собой гномон этих часов, то есть отвесный стержень, тень которого, смещаясь по полу круглого помещения, указывала время. А самые часы, промежутки суток отмечали развешенные на равных расстояниях одинаковые по размеру картины. Их было сорок семь, как обнаружил с некоторым недоумением Рукосил. И все стало на свои места, когда обнаружилось, что входную дверь нужно считать сорок восьмой отметиной — каждая из картин и дверь обозначали полчаса времени.
Мало того, скоро Рукосил сообразил — а Золотинка это узнала, читая пространные доносы под картинами, — что нужно принять во внимание неправильное расположение хрустального потолка. Светой вырез начинался у самых дверей, которые были полдень, и кончался вскоре за отвесно поставленной цепью, гномоном, что было только естественно, потому что тыльная сторона палаты означала ночь и солнцу нечего было туда заглядывать. Сверх того исполинское окно в потолке представляло собой не круг, а нечто вроде яйца, обращенного тупой стороной к ночи. Кривая выреза соответствовала движению тени, как ее отбрасывал в течение дня гномон. Только здесь получалось наоборот: за счет кривого выреза в потолке язык света описывал правильный круг; солнце, спускаясь по небосклону, равномерно высвечивало одну за другой расположенные по стенам картины.