Чтение онлайн

Европа в VII–XII веках очень мало еще производит что-либо сама в научно-интеллектуальной сфере. В этот период она главным образом заимствует, перекачивая к себе все, что вытащили из глубины веков и систематизировали арабы. Арабский мир, напрягается, как будто торопится успеть передать все в Европу, как будто предчувствует свою культурную гибель в XIII веке от монгольских племен.

Европейская наука сейчас не любит вспоминать, чем она обязана мусульманам и, конечно, странному, и как всегда непонятно откуда взявшемуся Пророку. А она обязана — всем. Магомет пришел не для создания новой религии. Это очень поверхностное мнение. Он был ниспослан для спасения человечества, для преодоления наступившего дьявольского запустения. Как ответ силы Света силе Торможения в их взаимной борьбе на нашем небольшом космической острове.

Но главным полем боя все-таки всегда было и остается человеческое сознание.

Где-то в начале мы уже обратили внимание на две противоположные вселенские силы — организующую и хаотизирующую. Хаотизирующую не в смысле — все рвать и метать, но в смысле противодействия силе организующей, творящей, а в человеческом плане — преобразовательной.

Религии ипостазируют эти силы как божественную и сатанинскую. Научная фантастика понимает под этим, как правило, высшие цивилизации, заинтересованные и незаинтересованные в развитии земной. Официальная наука на сей счет просто молчит, поскольку не желает говорить о том, чего не может измерить. Пусть меряют, не будем ее отвлекать. Однако позволим себе сделать тот вывод, что религиозная или нерелигиозная точки зрения одинаково заставляют сделать вывод о живой природе хаотизирующей и созидающей силе и о сознательном в обоих случаях действии.

И опять, чуть вспоминая уже ранее сказанное, зафиксируем тот факт, что целью хаотизирующей силы отнюдь не является как таковое зло. Целью является недопущение добра в широком и, надеемся, теперь более понятном историческом смысле этого слова. Зло же используется как инструмент. И опрокидывается (стремится к этому) на конкретных представителей другого полюса. Если не понимать этого фундаментального противостояния, можно, увлекшись диалектической схоластикой, перепутать уровни бытия и смешать главные краски мира (черную и белую). А в конечном счете, дофилософствоваться до того, что зла как такового просто и нет. Что очень часто происходило и происходит.

Социальные проявления этой путаницы тоже весьма показательны и распадаются на две тупоумные крайности.

Первая, не замечая чьим инструментом является зло, утверждает, что в достижении правильной цели равно хороши любые методы. Самым известным представителем этой крайности является, разумеется, В. И. Ленин.

Вторая, не замечая того же самого, потому что не замечает даже самого, указанного нами, фундаментального противостояния, предлагает вполне благодушно относиться ко всему на свете. Это те самые люди, о которых Достоевский сказал, что «погубят Россию не революционеры, а проклятые либералы». Беда последних и состоит в том, что, не умея отличать свободу от хаоса (произвола), они начинают путаться подряд во всем, предлагая, в конце концов, защищать преступников, а не честных граждан, освободить детей от родителей, останавливать движение на центральных улицах ради прошествования гомосексуалистов и проч., проч.

Несмотря на все это, либералы очень обидятся — назови их кто-нибудь прислужниками дьявола, а революционеры обидятся, но не очень.

В церковных институтах революционная крайность воплощается в идее убийств и гонений во имя Христа (Аллаха и т. д.). Но гораздо интереснее проявляет себя там другая крайность.

Прежде всего она обнаруживает себя во вполне дефективной, упомянутой нами идее, что «Все от Бога». Далее предлагается смирение при всех обстоятельствах жизни.

Как бы ни старались подобные религиозные деятели защищать свою позицию, логически из нее выводится следующее: дьявол есть нечто вроде злобной собачки на поводке у Бога, которой Он позволяет иногда кусать грешных людей. А зло есть всегда заслуженная за что-то кара. Именно такой абсурд доводил до истерики Достоевского, требовавшего объяснить ему — за что же, в таком случае, страдают малые дети. В ответ всегда следует одно и то же: «Пути Господни неисповедимы».

Чего же достигают в конце концов указанные церковники? Того, что люди, подобно Достоевскому, начинают кричать: «Не хочу такого Бога!» К огромному удовольствию тех, кто пытается отодвинуть людей от Бога уже не по либеральному тупоумию, а совершенно сознательно.

К чести Федора Михайловича, он хоть и не дошел до понимания либеральной опасности разумом, но почувствовал интуицией, и почувствовав, проклял либералов.

Здесь же следует сказать и о другой не менее опасной религиозной либеральной крайности. О непротивлении злу насилием.

«Я принес вам не мир, но меч». Это центральное положение христианства, указующее на двойственный состав нашего мира и некомпромиссное отношение ко злу, стараются просто не замечать. Как стараются не замечать и многого другого. Например, категорического отказа Христа разговаривать с саддукеями, которых Он просто называет змеиными отродьями (порождениями ехидны). Не очень-то важно детализировать — кто саддукеи именно такие, но очень важно понять главный смысл: на земле существует абсолютно непригодный и неисправимый человеческий материал. С которым вообще не о чем разговаривать. То есть существует категория дьявольских отродий, о чем мы тоже уже говорили выше.

Мимо внимания проходит и евангелический факт, связанный с изгнанием из одержимого человека бесов.

Те стали просить Христа не губить их и дать перейти в свиней. Это-то Он им дал, но свиньи тут же бросились в море и все до одной потонули.

Понятно, что бесы совсем не для того просились в свиней, чтобы тотчас погибнуть. Налицо, таким образом, акт непосредственно физического уничтожение Христом дьявольских существ, который упорно игнорируется и либеральной общественной и робкой официальной богословской мыслью.

А как же быть с Его предложением — подставить, после удара по щеке, другую?

Да, речь попросту идет о нереакции высокоразвитых людей на бытовые обиды, о том, чтобы не опускать себя до банальной драки. И этим примером подсказываться способ социального поведения, заключающийся не в дозволении себя избивать, а в способности (в разных случаях по-разному) отстраняться от хамства и провокаций.

Переступить через слезы ребенка нельзя, но убить можно.

Среди российской революционно-нигилистической молодежи в 70–80-е годы прошлого века был очень входу следующий тест. Новому члену какого-нибудь такого кружка предлагали задачку.

«Ему известно, что завтра состоится бомбометание в карету губернатора. И вдруг лично он узнает, что тот поедет не один, а вместе с двумя детьми (возможно и не своими). Донесет ли спрашиваемый о готовящемся покушении?» Правильным ответом признавался такой: «Он против убийства детей, но донос — еще хуже».

И вот таких уродов, следуя ложной трактовке «непротивления злу насилием» защищал Лев Толстой. «Не мог молчать», когда законченных мерзавцев вешали. Чего же спрашивать с теперешних его коллег-либералов, написавших за всю жизнь полторы-две книжицы?