Лёшенька
Шрифт:
– Конечно, я же здесь, в Андреевке, выросла. Ребятами мы куда только не забредали… Вот уже и околица. То-то братец Константин обрадуется нам!
***
На чистом сосновом столе кипел самовар. Лежала горкой варёная картошка, ломти хлеба, да перья зелёного лука.
– Тятя, ещё две чашки поставь. К нам идут мама Вера и Поля.
– С чего ты взял?
– Чувствую. Вот здесь чувствую, – ответил Лёша и приложил ладонь к груди.
Константин нахмурился. Где-то в потайных уголках души он ревновал сына к свояченице. Ему было стыдно самой мысли, даже самому себе не хотел признаваться в этом.
– Сестрица Вера тебе тётя. А мама – Софья. Или ты уже забыл мамку?
– Мне мама Соня сказала, что у меня всегда будут две мамы. И маму я не забыл, это ты её больше не вспоминаешь!
Мальчик отвернулся, стал колупать картошку, макал рассыпчатую мякоть в соль и отправлял в рот.
Ошарашенный Константин уже набрал в грудь побольше воздуха, чтобы отчитать Лёшку как следует, но передумал, потому что в этот момент на крыльце послышался топот ног и голоса.
– Мама Вера!
Мать с порога перекрестилась на икону.
– Здравствуй, братец Константин, здравствуй, Лёшенька!
Через мгновенье Лёша уже висел на шее матери, та обнимала мальчика, смеялась и плакала сразу.
– Я знал, что ты придёшь, ещё вчера знал!
– Таки знал? Ну и хорошо! Как же ты вырос, тятьку догоняешь! Как вы, живы-здоровы? Ну и слава богу!
Пили чай с пирожками с луком и яйцами, рассказывая новости. Мамка получила от отца письмо, слава тебе, Царица Небесная. Константин будет работать в кузне, после того как отмолотится. Нога? Меньше болит, только к дождю ноет.
Лёша доедал пятый пирожок, макая его в сметану; пил чай, экономно откусывая от кусочка сахара. У матери сжалось сердце: голодный ходит, небось.
Дети насытились и побежали во двор кормить кур, да смотреть кошку в чулане, которая намедни принесла пятерых котяток: трёх белых и двух пятнистых.
Котята спали возле матери-кошки, она почти не отходила от них.
– Я ей сюда приношу молоко, – сказал Лёша.
– Какие маленькие, хорошенькие! – умилилась Полинка. – Как ты их назвал?
– Зайчатами. Раз кошка – Зайка, то котята – Зайчата!
В окне мелькнул пёстрый сарафан, зашуршало и затопало в сенях.
– Феня хлеб несёт, – ответил на немой вопрос матери Константин.
Феня вошла без стука, прижимая к груди каравай в полотенце. Смутилась, увидев чужих, и хотела сразу уйти, но её приветливо пригласили к столу.
Феня робко присела на лавку, приняла у Константина чашку с палящим чаем. Пила пустой чай, делая вид, что очень заинтересована вышивкой на занавесках.
– Фенечка, сахар возьми и пирожок, удались мне пирожки нынче, – ласково потчевала мать.
Стесняясь, Феня надкусила пирожок. Мать украдкой наблюдала за ней. Хороша девка, что говорить. Золотистая коса через плечо, веснушки на милом лице. Широкий сарафан не скрывал пополневшей фигуры. Тяжёлая – определила мать.
– Что же ты, Феня, Яшку моего не дождалась? Я-то думала невеста наша растёт, а наперёд замуж выскочила. Когда же успела?
– Что вы, тётенька Вера. Мама говорит, что рано, – мучительно краснея ответила Феня. – Пойду я, мамка заждалась.
Константин сидел, будто аршин проглотил, потом выговорил:
– С чего ты взяла, что Феня замуж вышла, сестрица Вера?
– Да ни с чего, просто подумалось, – выкрутилась мать.
– Да она завсегда в теле была, – облегчённо выдохнул Константин.
Мать промолчала. Что-то вертишься ты как уж на сковородке, братец Константин. Неспроста это, ой неспроста…
***
По молодости Феня не сразу поняла, что затяжелела, а потом испугалась страшно, и не осмелилась сказать ни матери, ни своему возлюбленному. Как ни таилась она, нося широкие сарафаны и подвязывая живот полотенцем, мать всё же заметила.
Феня сидела на лавке с каким-то рукоделием, вдруг замерла, прислушиваясь к себе. Тихая улыбка засветилась на её лице, девушка не замечала, как мать сверлит её взглядом.
Матрёна подскочила к дочери и рывком задрала подол, Феня и ахнуть не успела. Вот он, круглый живот во всей красе.
– Сучка… – прошипела она. – Дофорсилась, догулялась, вертихвостка окаянная! Кто?! Отвечай кто?! Этот колченогий?!
Феня плакала, закрываясь от пощёчин руками. В сердцах оттаскала Матрёна беспутную дочь за косу, сдёрнула со стены кнут и вылетела из избы.
Подобно разъярённой фурии возникла она на пороге Костиной избы, сжимая в кулаке кнут. Константин недоумённо уставился на соседку, переводя взгляд с кнута на её красную физиономию.
– За коровой собралась, тётка Матрёна?
– Я тебе покажу корову, ирод ты жеребячий! Обрюхатил девку, ей шешнадцатый годок всего! Баб тебе мало, кобелю колченогому?! Живот на нос лезет у Феньки!
– Да может почудилось тебе, тётя Матрёна? Феня завсегда справная была, в теле, – лепетал Константин.
– Почудилось?! – взвилась Матрёна. – Вот я тебя кнутом отхожу, как мне почудилось! Ой, горе мне, позор на мою головушку! Что отцу-то скажу, как с войны придёт?
– Повенчаемся мы с Феней, если надо, – после молчания обронил Константин. – Коли такое дело, то я не отказываюсь, ежели она согласна.
– Куды ж ей деваться с животом? – успокаиваясь, проворчала Матрёна. Приходи сёдни, поговорим.
***
Они обвенчались в маленькой церкви.
После было застолье с угощениями и добытой с большим трудом водкой. Гости пили, закусывали яичницей и жареной рыбой, мясным и капустным пирогом.