Кри-Кри
Шрифт:
С этими словами капитан развязно направился в глубь кафе.
Какое-то оцепенение после всего пережитого нашло на Мари и Кри-Кри. Несколько мгновений они простояли, не двигаясь с места.
Тетушка Дидье, наоборот, не могла удержать потока своей болтовни. Направившись вслед за капитаном, она опять заговорила скороговоркой:
— Нет, вы подумайте только! Сказать, что в моем кафе скрываются раненые бунтовщики! Кто бы поверил, что мадам Либу такая скверная сплетница? Теперь она увидит, что знамя «Веселого сверчка» стоит высоко!
Мари, только теперь вполне осознавшая, какой опасности подвергался Кри-Кри, порывисто бросилась к нему на шею и зарыдала. Кри-Кри успокаивающе провел рукой по ее плечу и сказал тоном взрослого:
— Ну будет, будет, девочка!
И, увидев тетушку Дидье в ее комически разгневанном состоянии, добавил тоном прежнего веселого и беззаботного Кри-Кри:
— Только идиот мог подумать, что в нашем кафе скрываются раненые федераты!
Опираясь на руку Мари, Кри-Кри отправился в свою каморку.
Глава девятнадцатая
«ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО!»
Вместе с партией пленных в несколько сот человек Луи Декаруз шел по улицам Парижа, на которых еще не высохла рабочая кровь, шел в сопровождении усиленного конвоя версальских жандармов.
Прошло уже несколько дней с того момента, как Тьер вступил победителем в Париж. Но кровавый пир мести все еще продолжался.
Гниющие трупы валялись на улицах: их не успевали вывозить. Лужи крови не высыхали, несмотря на горячие лучи майского солнца. Вороны с зловещим карканьем опускались на неубранные тела, распространявшие зловоние.
Воздух то и дело сотрясался от ружейных залпов. Это расстреливали прямо на улицах, у стен домов тех, кто почему-либо казался причастным к Коммуне.
Напуганные обыватели доносили друг на друга, сообщая жандармам имена подозреваемых в сочувствии коммунарам. И господин Тьер имел основание считать, что «порядок восстановлен».
В одном из писем к своей приятельнице он писал:
«Жаль, что вы не присутствовали на торжестве взятия Парижа. С социализмом покончено, и покончено надолго».
Так думал Тьер. Но он многого не замечал и не понимал. Он не понимал, что, убивая тысячи, он пробуждал миллионы. Он не учитывал, что в эти кровавые дни многие из тех, кто до того времени стоял в стороне и не принимал участия в схватке между трудом и капиталом, теперь тайком протягивали руку помощи преследуемым коммунарам.
28 мая версальские победители провозгласили: «Париж освобожден! Борьба окончилась, порядок и безопасность воцаряются снова!»
Они заняли свои особняки, обстановка которых была сохранена их добрыми друзьями, притаившимися при Коммуне и помогавшими возвращению правительства Тьера.
В «освобожденном» Париже было опять введено осадное положение. На этот раз генералы Винуа, Дуэ, Галифе и Сиссей проявили больше решительности, чем два месяца назад, когда надо было мобилизовать все силы против осаждавших Париж прусских войск.
В эти дни улицы Парижа выглядели по-разному.
Рабочие кварталы еще носили следы последних отчаянных боев: на тротуарах и посреди улиц валялись груды оружия и патронташей; здесь же можно было найти сброшенный кем-то наспех мундир федерата, клочья красной материи — обрывки знамени или шарфа, продырявленное кепи, снятые с мертвых ног годильоты.
И все же чьи-то руки возлагали каждый день букеты свежих цветов на общую братскую могилу на кладбище Пер-Лашез, где были похоронены коммунары, убитые здесь в бою 27 мая. Жандармы выходили из себя: несмотря на неусыпную слежку, они не могли обнаружить тех, кто украшал могилы цветами.
По-иному выглядели центральные кварталы. В окнах развевались трехцветные флаги и знамена. Нарядная публика этих районов демонстративно прогуливалась с национальными розетками на платьях и в петлицах пиджаков.
Дома богачей, занятые в дни Коммуны под школы, спешно «очищались». В них натирали полы, открывали окна, уничтожая все следы «красной заразы».
Церкви, ставшие клубами, снова возвращались в первоначальное состояние. А кюре, которые еще недавно разгуливали в штатском, теперь вновь нарядились в черные шелковые сутаны с крестами на груди.
Не будь Луи Декаруз так погружен в свои мысли, он заметил бы дружеские, сочувствующие взгляды, которые бросали на него в рабочих кварталах.
Но Луи Декаруз торопился подвести последний итог своей жизни.
Если бы ему пришлось начинать сначала, он повторил бы свой путь. Но были и ошибки в его жизни. Да, тяжкие ошибки. Одной из них была беспечность, другой — жалость. На заседаниях Ратуши он настаивал на том, что не надо начинать наступление на Версаль, он проповедовал жалость к врагам, он голосовал за неприкосновенность сокровищ Национального банка.
И вот результаты! Полная сил, цветущая Коммуна — прекрасный островок социализма — задушена, раздавлена, залита кровью. Враг победил, и он безжалостен… Да, прав был Бантар, с которым он так часто и горячо спорил.
— Посмотрите только на этого старикашку, он еле волочит ноги! — услышал Луи пронзительный женский голос.
В упор на Луи смотрела в лорнет пожилая, нарядно одетая дама. Вместе с другими такими же нарядными женщинами она стояла на тротуаре, бесцеремонно разглядывая пленных.
— Их, наверно, ведут прямо на казнь. Пойдем скорей, мы как раз успеем. Послушаем, как эти канальи будут молить о пощаде.
— Ты не дождешься этого, старая ведьма! — вскипел Луи.
— Он еще смеет разговаривать!