Чтение онлайн

— Всё это — не ваше! Колчаковские власти, милиция да военные могут в любую минуту налететь и забрать всё до крошки, всё до нитки, до щепки, а вам и пикнуть нельзя.

— Вона про што-о! Ишь смелая!..

— У них сила, и власть, и оружие! Они приходят во дворы и дома, грабят открыто, не считаясь с вашими нуждами, не оставляя куска хлеба для детей! Не оставляя ни коня, ни колеса!

— Да уж, эти пришли — так отдай. Спорить не приходится!

— Верно говорит баба!

А «баба» продолжала, волнуясь и торопясь высказать главное, пока есть возможность говорить:

— Нет лютее врага для крестьянина, чем адмирал Колчак и все его прихвостни!

— Верна-а-а!

— Эй, заткни ей ро-от!

— Говори, не бо-ось!

Костя находился рядом с «трибуной» и тревожно посматривал то на ораторшу, то на толпу, то на крепкого коренастого человека, который стоял ближе всех, почти прислонился к бочке и спокойно, с виду даже равнодушно, глядел вокруг. Это был Николай Иванович, один из двух товарищей Анны Васильевны, тоже приезжих, которых никто здесь не знал. Второй стоял сзади бочки-«трибуны» и хорошо видел всех, кто находился за спиной у выступавшей. Костя даже не знал имени второго. Тот был молчалив и за несколько часов знакомства не проронил ни слова. Когда раздался особенно злобный крик, Костя слегка подтолкнул Николая Ивановича — не пора ли? Тот в ответ чуть мотнул головой — не мешай, мол, — и продолжал глядеть вокруг всё так же отчуждённо и равнодушно, но Костя чувствовал — он напряжён и готов к действию.

— Вы отдаёте безропотно самое дорогое — своих сыновей в солдаты Колчаку. Выходит, ваши же сыновья вас же и грабят, стреляют в вас и братьев своих, таких же крестьян.

Тю-у! У самой головы учительницы просвистела и шлёпнулась в снег здоровенная брюква. Анна Васильевна продолжала говорить, не оглянувшись, и людей она словно загипнотизировала своими бесстрашными, поражающими правдой словами. Костя увидел давешнюю тётку в сборчатой шубе. Она держала уже только одного петуха. Но не на весу — напоказ, как прежде, а прижимала к себе кулём, не замечая даже, что её иззелена-чёрный красавец безжизненно свесил отягчённую пышным гребнем голову. Не до того ей было: приоткрыв рот и не сводя глаз с, учительницы, она ловила каждое её слово.

Пронзительно залился свисток. По пустому пространству площади сюда, к толпе, сгрудившейся вокруг бочки-«трибуны», тяжело бежал колчаковский милиционер, и длинная сабля-селёдка била его при каждом шаге по ногам. Косте он виден был сбоку. Видно было, как он смешно вытянулся на бегу: голова, как у гуся, стремилась вперёд на длинной шее, вот-вот клюнет, подалось вперёд и всё туловище, а ноги в коротких, сгармошенных сапогах не поспевали. Полушубок топорщился сзади, как отставленный хвост.

Учительница зачастила, срывая голос, торопясь успеть закончить:

— Одна только есть справедливая власть — это власть народа, Советская власть рабочих и крестьян! Не давайте сыновей в белую армию! Встречайте врага вилами, топорами, беритесь за оружие! Защищайте Советскую власть.

— Жми, тётка, твоя правда!

— Бей заразу!

— Долой Колчака, долой мобилизацию!

— Куда прёшь, лешак, ногу, ноженьку-у!

Милиционер тщетно пытался продраться сквозь плотно сгрудившиеся полушубки, зипуны, шали. Ему подоспело подкрепление — двое на конях.

Между тем на бочке уже никого не было. Анна Васильевна спрыгнула на руки Николая Ивановича. Тот сильным движением толкнул её вперёд, вслед за своим молчаливым другом, расчищавшим грудью и локтями путь. Толпа расступалась перед этими тремя и снова сливалась за ними. Учительница сдёрнула с головы приметную жёлтую шаль и бросила. Какой-то мужик подхватил её. Кто-то другой в азарте потянул к себе, отодрал клок. Потом ещё, ещё, и вот уж то там, то здесь яркими жёлтыми цветками мелькают над головами её лоскуты.

Кони колчаковцев, храпя, напирали на толпу, она шарахалась, но, за кем гнаться, не могли понять уже и сами милиционеры. Базарная площадь вся кипела, бурлила людскими водоворотами. Полетели, разбиваясь, горшки какого-то незадачливого гончара. В одном месте над головами взметнулась оглобля.

— Ты кричал «Долой Колчака»? Получай, варначья душа!

— Братцы, ейного помощника поймали!

— Где, где?

— Во-он, с жёлтой тряпкой в руке.

— Да ты што, своих не узнал, дура?!

— Бей толстомордых!

Костю вертело и поворачивало в толпе помимо его воли. Всё вокруг вздыбилось, закипело. Не поймёшь сразу, кто за кого. Костя и сам тычет кулаками направо и налево, метясь, как ему кажется, в противников. Только время от времени трогает локтем — проверяет, не потерялся ли наган с ремённой петли под мышкой.

Те, кому было наплевать и на агитаторшу, и на её противников, торопливо кидали в мешки и кули привезённый скарб, наспех запрягали лошадей. Страх попасть хотя бы только свидетелями в руки милиции подгонял их.

— Эй, поберегись! — раздавалось и с той стороны, и с этой. — Поберегись! Но-о!

В движении конных, пеших крестьян с мешками за спинами, с корзинами и вёдрами, в движении любопытных, сочувствующих или озлобленных затерялась Анна Васильевна.

Даже Костя окончательно потерял её из виду. Заметил, что в одном месте толпа особенно бурлит и любопытные тянут головы через плечи впереди стоящих, — с тревогой бросился туда. Там Анны Васильевны не оказалось. Люди столпились вокруг старика Балабанова, который размахивал зажатой в кулак шапкой и кричал, убеждая в чём-то колчаковского офицера.

— Говорю тебе, ваше благородие, учительница она. В Поречном детей учила, сука, в моём собственном доме. Я её вот так знаю, вот как тебя вижу, так и её видал каждый божий день. Хоть у людей спроси — скажут тебе, что я сам из Поречного, дома лишился через эти Советы, будь они прокляты!

— Дак чего орёшь? — осадил его колчаковец. — Садись в сани.

Он толкнул Балабанова к ближайшей запряжке, на которой хозяин уже совсем было собирался трогаться прочь, сам прыгнул в передок и выхватил вожжи из рук остолбеневшего крестьянина. Тот и глазом не успел моргнуть, как его кони, нахлёстываемые нежданными седоками, понеслись, обгоняя пеших и конных, тянувшихся с базара.