Крепость
Шрифт:
Теперь один из группы сидящих, тяжело сопя, зычно отхаркивается и делает смачный плевок в воду.
– У меня тоже есть что рассказать! – начинает кто-то после паузы.
– Ну, валяй, трави!
– В Париже, там у них, есть затемнение. И вот выходит там одна куколка из кино, а метро уже не работает. Тут катит на велике какой-то здоровый негр. Ну, к себе домой. Куколка начинает проситься подвезти, негр и говорит: «Ну, давай, садись уже, возьму тебя на раму – прыгай!» И они поехали. Негр крутит педали, как бешеный, затем он еще хочет зайти с куколкой в пивную. И, типа, чтобы велик не уперли, берет его с собой – и тут у куколки, наверное, глаза на лоб вылезли...
Пауза.
– С чего это?
– Это был женский велосипед!
Крики и шум голосов:
– Хорошо, скажу я!
– В чем здесь шутка?
– Ах, ты засранец!
Голоса сливаются в один несмолкаемый шум.
Когда я снова приближаюсь, уже на территории флотилии, к кабинету Старика, слышу даже через три двери шум:
– Я требую предоставить мне четкие сведения ...! Я требую доклада о таких происшествиях ...! Если это не изменится, я сам подам рапорт!
Осторожно вхожу. Тут Старик замечает, насколько он взбешен. Он принужденно смеется и падает как подкошенный в свое кресло.
– В нашу половину, в район Бункера, я этого парня не пущу, – говорит он, еще не отдышавшись. Так, значит, Старик все еще борется с начальником порта.
– Дьявол его знает, как все еще повернется – наконец, мы же еще должны суметь безопасно вы-браться отсюда, даже если это не вписывается в планы этого осла... Ну, а теперь дамба находит-ся под охраной.
Старик делает глубокий вдох. Он обуздал свое возбуждение и даже пытается казаться подчеркнуто спокойным:
– Что до меня, то он может затопить во входном канале баржу – но таким образом, чтобы для лодок осталось место. Если это не получится, тогда...
Поскольку Старик не договаривает, что произойдет затем, я заканчиваю:
– ... мы пожалуемся господину Гросс-адмиралу.
– Можешь на это рассчитывать, – вторит Старик моему тону – так, как будто я это серьезно сказал. Но затем, кажется, его снова осенило:
– Адъютант!... Адъютант! – он кричит неожиданно в полный голос в соседнее помещение.
Проходит несколько секунд, и адъютант появляется в проеме двери.
– Бартля ко мне! – Старик кричит ему. – И немедленно!
Едва адъютант исчезает, Старик поворачивается ко мне и объясняет:
– Мы должны создать более хорошее поле обстрела на север. Это значит: провести основатель-ную уборку. Наша территория пока еще слишком загромождена. Так оставлять нельзя!
– Ты имеешь в виду убрать садовое хозяйство и свинарники?
– Точно так, – отвечает Старик – и срочно!
Он говорит это с таким нажимом, как будто должен убедить меня в необходимости такого ре-шения.
Не решаюсь расписывать себе, как Бартль воспримет этот приказ. Бартль, который должен внезапно покинуть оставляемое им здесь хозяйство – он прежде еще также должен оставить свои, бывшие его гордостью сооружения в развалинах? Это разорвет ему сердце. Бартль ни о чем так сильно не заботится как о своем садоводстве и хрюшках.
Старик ходит туда-сюда, руки за спиной, будто в наручниках.
Жаль, что я ворвался сюда именно в этот момент. Сцена, которая скоро разыграется здесь, меня совсем не вдохновляет. Это, скорее, может стать только еще одним способом казни для Бартля...
Старик внезапно останавливается и замирает. Так, с руками все еще за спиной, он вы-глядит как человек, стоящий свободно перед расстрельным взводом и готовящийся выкрикнуть свое последнее слово – не хватает только распахнутой на груди рубахи цвета хаки.
Нет, лучше я убегу: Пусть Старик сам выкручивается с Бартлем. Не хочу присутствовать при этом Evenement .
Заикаясь, бормочу: – Должен безотлагательно поговорить с зампотылу... – и выхожу из ка-бинета.
Мучительное беспокойство носит меня по территории. При этом я должен был бы сделать предостаточно. Но я все еще не готов с этой трижды проклятой упаковкой вещей. А это значит: все упаковано, однако, как мне уже объявили, мой багаж оказался слишком большим. Я должен его еще отсортировать. И речь идет не только о том, чтобы разместить все мои тряпки на лодке и доставить их в La Pallice, а и о том, как их транспортировать после прибытия, ведь я должен буду затем их еще и дальше везти...
После обеда читаю на доске объявлений, что сегодня вечером в кино будут показывать фильм «Тренк, Пандур». На завтра объявлен фильм «Материнская любовь» с Луизой Уллрих. Я внутренне хохочу: материнская любовь! Для тех, у кого в жизни еще есть мать!
То, в чем мы все будем скоро нуждаться, это расположение Всемилостивейшего Бога и Его Почтеннейшей госпожи Супруги. Они должны затемнить луну, на время нашего выхода в море, и позаботиться о необходимой нам удаче...
Автоматически направляюсь в клуб. Посмотрю-ка, кто там сидит. Пиво бы сейчас не по-мешало. Густой суп опять пересолен. Еда теперь вообще является довольно отвратной жрачкой. То, что Старик на это не реагирует, меня здорово удивляет. Он являет собой святую скромность в этом случае. При этом раньше он точно знал, что такое вкусная еда. Это когда-то и привлекало его к мамаше Бину в Le Croisic .
Едва передо мной поставили мое пиво, и я только-только делаю глоток, как слышу в пол-уха: «Бартль сошел с ума!», и вижу, как трое или четверо теснясь, проталкиваются в клуб. Я стараюсь, из-за внезапно начавшейся суматохи, расслышать, что случилось: Бартля видели в конюшне – с маузером в руке, посреди мертвых свиней. Он, в диком приступе опьянения, жес-токо расправился со всеми свиньями выстрелом в затылок. Его было не так-то просто утихоми-рить.
Я немедленно ухожу: Слегка придерживаясь за поручень и прыгая сразу через четыре ступеньки, оказываюсь уже у цветочной клумбы. Так, а теперь быстрым шагом на задний двор к «садоводству» и далее к «сельскому хозяйству».
Там лежат на боку мертвые свиньи и напоминают обнаженных людей, скошенных пулеметной очередью. Вдруг мне приходит на ум, что каннибалы называют свои жертвы «длинные свиньи». Пахнет свинячьей мочой, теперь еще и с примесью сладковатого запаха крови.
– Что за низость! Какая подлость! – ругается зампотылу, чем порождает хихиканье из толпы зевак.
– Настоящая подлость! – шумно вторит адъютант. – Это уж точно!
И при этом словно становится выше ростом.
Убежденный приверженец порядка Бартль! Заботливый Бартль! Сентиментальный Бартль! И теперь вот это, здесь? Я просто вне себя.