Король и Шут
Шрифт:
«Ну, здравствуй, Генрих».
Я вздрогнул. У меня по телу пробежали мурашки, а лоб покрылся испариной. Прямо передо мной сидела Смерть в своем черном плаще и сверкающей косой на коленях. Из черного зева ее капюшона на меня смотрели только два пылающих уголька. У меня даже ноги затряслись. Я зажмурился, но когда открыл глаза, то ничего не изменилось — Она по-прежнему сидела напротив и смотрела на меня. Буквально пронзала взглядом. У меня даже кровь в жилах начала стынуть!
«Сыграем?».
Я даже не уверен, что Смерть это сказала, ведь рта-то у нее нет. Я просто это услышал. На что, спрашиваю, а Она мне:
«На твою жизнь! Выиграешь — останешься, а нет, пойдешь со мной».
Ну, думаю, уж, в чем в чем, а в шахматах-то мне нет равных! Согласен, говорю. Белые ходят первыми! Только я протянул руку к пешке, как вдруг доска сама по себе развернулась, поменяв цвета местами.
«Не люблю играть черными. Кстати, с Е2 на Е4 не самый разумный ход».
Представляешь?! То, что Она захотела играть белыми, я еще могу понять, но как Она узнала, какой ход я собирался сделать, а? Дальше — больше. Я не успеваю взяться за фигуру, как костлявая начинает меня учить:
«Зря ты так идешь».
Она все мои ходы знала заранее. Все, понимаешь?! И что мне оставалось? Только смотреть, как белые фигуры, подчиняясь Ее воле, сами по себе передвигались по доске, уничтожая мои собственные. Причем, я отчетливо понимал, что гибнут не только пешки и слоны, но и все мои былые победы исчезают с каждым ходом костлявой: хранцузы снова захватили свои земли, немчурцы перестали платить мзду, ниспанцы вновь стали самой могучей морской державой. Беда, одним словом! И вот когда пал мой последний конь, и из всех моих фигур на доске остался лишь король, тогда мне стало по-настоящему страшно! Я понимал, что партию я проиграл, впрочем, как и жизнь.
«Вот и все, мат! Ты готов? Путь будет долгим».
Нет, закричал я. Костлявая поднялась с невидимого стула, ударила косой о пол и… Исчезла. Тут же вернулся свет. После этого я проснулся…
Мудрец отложил перо, почесал затылок, сдвинув колпак, с нарисованными на нем звездами, на лоб.
— Хм, очень не обычно сновидение. Ты не во хмелю был?
— Ну, если только самую малость, — нахмурился Генрих. — Ты намекаешь, что это могло быть пьяным бредом, или как там это лекарь называет?
Шут улыбнулся.
— Белая горячка, Ваше Величество. Не думаю, что старик хотел тебя обидеть. Так ведь?
Толкователь закивал головой. Кому охота под топор попасть? Ему и так жить осталось — кот наплакал. Старик вскочил с кровати и принялся наматывать круги по каморке, копошась в стеллажах, в поисках нужной книги с описанием снов. Наконец, он извлек из самого дальнего угла толстенный фолиант, который он даже поднять не мог. Пришлось просить о помощи шута. Сдунув пыль, старик стал искать нужную запись, слюнявя палец и перелистывая пожелтевшие от времени страницы.
— А, вот, нашел, — сказал он. — Плохо дело.
Король округлил глаза.
— А, может, если ты скажешь плохие новости весело, они не будут такими ужасными?
В разговор вступил Прохор.
— Онри, думаю, если кому-то со смехом скажут, что ему утром оттяпают башку, радостнее от этого ему не станет. Как ты себе это представляешь? У кого есть голова на плечах, поднимите руки. Молодец, Карл, но это не надолго, только до завтрашнего утра. Ха-ха-ха. Так? Говори, старик, не тяни дракона за хвост.
Толкователь посмотрел на короля, но тот только пожал плечами.
— Либо помрешь скоро, либо тебя с трона скинут. Третьего не дано.
Генрих с Прохором переглянулись и в один голос произнесли:
— О как…
Понятно, что после посещения толкователя сновидений аппетит у короля пропал вовсе, а это означало, что и шут остался на голодном пайке. Прохор сидел на стуле в покоях Генриха и пялился в окно. Сюзерен возлежал на кровати, завернувшись в горностаевую мантию. Его глаза наполнились тоской и отчаянием.
— Милый шут, — что мне делать?! Я не хочу умирать! Я еще слишком молод, у меня даже нет детей!
Прохор отвернулся от окна.
— Тебе сто лет в обед! Хочешь — обижайся, но ты свое отжил. Ходишь, и слава богу. Какому — сам решай. А что до детей… Королева тяжела, забыл что ли?
— Это не мое дитя! — отрезал Генрих. — Голубь… Прикажу всех этих птиц уничтожить!
— Не можно этого делать, — сказал шут и сел на край королевской кровати. — Слышал я, что в одной стране, на Востоке, однажды извели всех маленьких птиц. Так весь народ чуть не умер — саранча налетела, мухи всякие и прочая мерзость.
Король перевернулся на живот и отбросил в сторону тяжелую корону, которая прокатилась по ковру и остановилась только у позолоченных дверей.
— А если меня хотят низложить?!
Шут положил руку на плечо хозяина и стянул с головы колпак.
— Не хочу лишний раз напоминать о возрасте… Если у кого и есть желание занять трон, то он подождет годик-другой. Или отравит тебя.
Генрих резко сел на кровати, сгрудив красное, бархатное одеяло.
— Я не пойму, ты издеваешься надо мной? Кому надо меня травить?!
Прохор удивленно посмотрел на сюзерена.
— Ты вспомни, во Хранции скольких правителей потравили? Кто, кто…Не знаю.
— А ты узнай! — Генрих нахмурился и упал на подушки. — Мое дело страной править, а твое — следить, чтобы твое Величество никто не посмел того…
— Мое дело — дурака валять, Онри. У тебя для этих целей Министр есть. Хочешь, я музыкантов позову?
— Хочу, — совсем расстроенным голосом произнес король.
Прохор встал с кровати и направился к дверям. Подняв тяжелую золотую корону, сплошь покрытую изумрудами и рубинами, он поставил ее на маленький столик, прямо на шахматную доску, вздохнул и вышел, оставив Генриха одного.