Кавказец. Он ненавидит меня, а я...
Шрифт:
– Ох, ну, просто надо же разговаривать! Вот я и разговариваю. Не молчать же все время!
– А. Ну, ладно. Точно хочешь знать, что мне снилось?
– Ну, да. Я же уже спросила!
В глубине души я чувствую, что не к добру задаю этот, кажущийся вполне себе невинным, разговор. Ох, не к добру!
Но отступать-то уже некуда.
Входим на кухню. Останавливается. Говорит не поворачиваясь, показывая рукой на обеденный стол, за которым ещё недавно мы ужинали с его матерью:
– Снилось мне, как я тебя трахаю, усадив на этот стол...
25 глава. Горе
Рыдаю на плече у брата.
Я не в силах даже подойти к закрытому гробу, в котором лежит мой отец! Я боюсь! Нет, не того, что увижу его мертвым - гроб закрыт. Там, внутри просто не на что смотреть!
Я боюсь, что не выдержу, и буду вести себя, как мама! Боюсь, что у меня начнется истерика, как у нее! Я очень стараюсь держать себя в руках.
Мама, упав на крышку, причитает так жутко, как я только в старых советских фильмах видела! И от того, как она стонет: "На кого ты нас покинул, Сереженька!" и "Как я жить без тебя буду!" У меня подкашиваются ноги и темнеет в глазах.
Господи! Почему? Почему это случилось с нами? За что?
Если уж нашу семью обязательно нужно было наказывать, то...
Неужели нельзя было сделать это как-то иначе?! Пусть бы ты забрал у нас все деньги! Всё, что есть! Пусть бы забрал здоровье! Пусть всё... Но не папину жизнь! Чтобы ещё было время попрощаться с ним. Чтобы ещё было время хотя бы его обнять!
– Златочка, слушай меня внимательно, - шепчет мне на ухо брат.
– Эрик, я не могу поверить, - плачу я, шмыгая носом.
– Не могу поверить, что папы больше.... нет!
Мои слова так поражают меня саму, что в конце голос срывается и я плачу, как ребенок, со всхлипами, надрывно и горестно.
– Злата! Соберись и слушай!
Он говорит это таким тоном... Как будто находится на деловой встрече, или как наш отец, когда он отчитывал кого-то из подчинённых. Он говорит это холодно и да... именно по-деловому!
Это так странно сейчас!
Чувствую, как чуть поворачивается вместе со мной. Ставит меня так, чтобы собой заслонить от Гада.
Да, Гад присутствует на похоронах моего отца! Нонсенс. Но я бы вообще сейчас не думала об этом, если бы Эрик не развернул меня так, что взгляд через его плечо вынужденно скользнул по высокой фигуре моего "мужа", одетой во все чёрное.
Двое папиных охранников держатся рядом с Гадом, не спуская с него глаз. А он стоит без движения, опустив голову, с непроницаемым лицом. Так, словно, действительно, сопереживает и сочувствует нам!
И, главное, он пошел сюда один! Без охраны! Сказал, что якобы это неуважение - вести на похороны вооружённых людей. Хотя Адам, которого я запомнила по первому дню, возражал и ругался.
Гад как будто знает, что его не тронут на похоронах! И как будто уверен, что меня не заберут у него!
То ли он - глупец, то ли - самоуверенный болван! Я не знаю... Нужно же понимать, что раз Эрик приходил к нему в дом и пытался с боем меня освободить, то отсюда, сегодня, точно заберет домой! Потому что одному Гаду нечего будет противопоставить куче наших охранников!
А наши охранники, вооруженные кстати, здесь есть...
Маму пытаются поднять. Её сестра, тетя Лена, и брат папы, дядя Слава, просят встать, потому что пора опускать гроб в могилу.
Она кричит: "Нет! Не отдам!"
Мое сердце от боли разрывается в груди! Господи! Как это пережить!
Гад поднимает голову.
Встречаемся взглядами.
Смотрит долго-долго, не отводя глаз.
Я, конечно, не так уж хорошо его знаю, но готова поклясться, что в его глазах сочувствие! Что ему тоже больно и страшно это всё видеть и слышать. Что он хотел бы, чтобы такого не было никогда... Ни в его собственной жизни, ни... в моей.
И в этот момент я чувствую, как в карман моего плаща, который утром был выдан мне матерью Амира, что-то падает! Рука Эрика, скользнув оттуда по талии, крепче прижимает меня к нему.
– Короче, Злата, ночью сделаешь ему укол.
В смысле? Кому? Какой укол?
Несколько раз поражённо моргаю. Мозг отказывается переключаться - он полностью сосредоточен на безумном горе, которое нужно как-то пережить.
– Темирханов должен сдохнуть! Поняла?
– цедит сквозь зубы.
– Чего бы нам это не стоило! Сдохнуть в муках! И за отца отомстишь ты.
В ужасе отстраняюсь, заглядывая брату в глаза.
Он хочет, чтобы я вернулась к Гаду снова и... Убила его?
– Воды, скорее, воды!
– кричит кто-то сзади.
– И нашатырь!
Оборачиваюсь.
Мама, потеряв сознание, повисает на руках дяди Славы.
Оттолкнувшись от Эрика, бегу к ней.
Мы никогда не были с мамой так близких, как с отцом. Но сейчас разве есть кто-то ближе и роднее, чем она? У нас с ней одно горе на двоих сейчас...
Ноги скользят по кладбищенской земле, сваленной в кучу рядом с могилой. Она на вид такая жирная, как масло...
Путаюсь в подоле проклятого длинного платья, едва не падая в чёрный провал выкопанной для отца могилы.
До того момента, как меня успевает подхватить за локоть чья-то рука, мозг пронзает таким ужасом, как будто, если я туда упаду, то это меня, а не папу зароют навсегда.
Но меня спасают.
– Осторожно. Иди сюда, - шепчет Гад, обводя вокруг могилы и подталкивая к матери. За его спиной неотступно маячат наши охранники.
Я почему-то обращаю внимание, как чуть дальше, в сторонке, несколько незнакомых, одетых не в траурное, людей, фотографируют нас - кто-то на телефоны, кто-то на камеру.