КАДРИ
Шрифт:
– Я хочу сказать только то, что ты и моих детей воспитала бы так же хорошо, как воспитала многих других, в том числе меня и Эдмонда.
Мать тети Эльзы смягчилась. Она победила. И сказала уже менее воинственно:
– Какая я теперь воспитательница? Годы не те. Но скажу тебе одно: я бы беспощадно искоренила дух противоречия и самонадеянности, который царит теперь среди молодежи.
– Ты права, у молодежи теперь мало пиэтета (Что это за штука? Надо будет непременно обзавестись им!), – подтвердила тетя Эльза, но при этом – я хорошо заметила – уголком глаза подмигнула мне.
Они еще некоторое время обсуждали вопросы воспитания, и это был очень умный разговор, но я далеко не все поняла, потому что там встречалось еще много таких слов, как этот «пиэтет». По правде сказать, мне даже стало скучно.
Наконец мать тети Эльзы встала, чтобы, как она сказала, пойти развлечь бедного папу. Но сперва она подошла ко мне, взяла за подбородок и, поглядев в глаза, сказала, скрывая во взгляде едва заметную смешинку (теперь она была очень похожа на тетю Эльзу):
– Ну что, современное дитя? Мало вас обучали хорошим манерам?
Я дернула подбородком:
– Да, меня мало учили.
– Вот видишь! Ты девочка рассудительная и вовсе не такая принцесса на горошине, как думает наша Эльза.
Я тоже улыбнулась. Мы пожелали друг другу спокойной ночи, после чего меня пригласили заходить и впредь «в школу хороших манер».
Когда она ушла, тетя Эльза вздохнула:
– Таковы эти старики! Упрямы, как дети, и с ними иногда тяжело. Моя мать всю жизнь была учительницей. Она строга и очень требовательна. Требовательна прежде всего к себе самой. Ее очень уважали. Но возраст дает себя знать. Она принимается учить каждого, кто попадается ей на глаза. Не нужно сердиться на нее. Запомни, Кадри, со стариками часто так: они даже иногда говорят обидные вещи, но в душе хотят нам только добра...
И правда! Это совсем как с моей бабушкой.
Но тетя Эльза понимает каждого человека. Она такая добрая! А я еще не умею разбираться в людях, не умею ценить их по достоинству, и мне еще долго придется этому учиться.
Я стала собираться домой. Тетя Эльза проводила меня в переднюю и даже помогла одеться. Когда она завязывала шарф, мне вспомнилась история с шеей, и я опять, как и в тот раз, покраснела, хоть и знала, что сегодня я вся чистая, а шея особенно. Присев на корточки, тетя Эльза, смеясь, заглянула в мои опущенные глаза. Я этого не ожидала и тоже улыбнулась ей.
Она поняла все без слов, и я обрадовалась, что ничего не надо объяснять.
Потом она поднялась, прижала меня к себе, погладила по голове и, наклонившись, поцеловала в щеку.
У меня было такое чувство, словно цветут яблони, сияет солнце и день прекрасен.
По дороге домой я успела подумать обо всем, и мне стало стыдно, когда я поняла, как плохо относилась к бабушке, как много требовала от нее и как мало помогала ей. А ведь ей так трудно приходится, и поясница болит. Вернувшись домой, я сейчас же прибавила к своим правилам поведения еще два:
13. Каждый день помогать бабушке.
14. Научиться вести себя за столом.
А правило тети Эльзы – «чистота – первое условие человеческого достоинства» – я трижды жирно подчеркнула.
В тот вечер я сама вымыла посуду и убрала комнату. Бабушка сначала противилась этому, говоря, что мне лучше учить уроки, но, когда я ей объяснила, что уроки я уже приготовила, она осталась мной довольна и сказала:
– Что ж, ты уже большая девочка, и это твой долг.
Мне было очень приятно: во мне нуждаются, я приношу пользу, я выполняю свой долг!
Между прочим, помогла я и Урмасу. Перед уроком русского языка он попросил меня перевести одно предложение. Я перевела, и тогда выяснилось, что он неправильно понял весь заданный отрывок. Я объяснила ему все, что смогла.
Он вообще-то умный мальчик, но языки, особенно русский, ему не даются. Смешно слышать его произношение. Все шипящие звуки у него получаются одинаково, как одно сплошное шипение, с той только разницей, что при одних буквах он кривит рот, а при других нет.
После уроков Урмас вдруг сказал:
– Послушай, ты бы поучила меня русскому.
– Пожалуйста, – ответила я с достоинством.
На этом наш разговор и кончился, и я не поняла хорошенько, так ли уж это важно для Урмаса. Вечером, когда я помогала бабушке гладить, кто-то постучался в дверь. Бабушка пошла открывать.
– Кадри, тебя спрашивает какой-то мальчик.
– Меня?.. Урмас! – воскликнула я, оторопев, и в замешательстве сунула утюг в таз с водой, вместо того чтобы опустить на подставку. Вода ужасно зашипела, забурлила, и в ту же минуту погас свет. Вначале ничего не было слышно, кроме шипения утюга в воде.
Тут, конечно, бабушка дала волю языку! Мне было так неловко, что я даже радовалась темноте: по крайней мере, Урмас не видел, как мне стыдно. Но тут Урмас сказал:
– Наверно, пробки перегорели. Посветите мне немного, я сейчас исправлю.
– Это ты-то исправишь! – возразила бабушка. – Откуда ты выискался?
В голосе бабушки послышалось такое оскорбительное недоверие, что я крикнула:
– Бабушка, это же Урмас! Тот мальчик, с которым я сижу вместе, разве ты не знаешь?
– Откуда мне знать, с кем ты сидишь!– продолжала ворчать раздраженная бабушка. – И неужели из-за него надо утюг в воду бросать?
Борясь в темноте со слезами, я вспоминала слова тети Эльзы о старых людях, об их упрямстве, об их добром сердце. А бабушка хотя и ворчала, но все же начала искать спички и свечку, – я это слышала, и вот уже Урмас встал на поставленную на стол табуретку, которую придерживала бабушка, и забрался под самый потолок, а я светила свечкой. Бабушка предостерегла Урмаса:
– Смотри, чтоб тебя током не ударило.
Урмас засмеялся:
– Не беспокойтесь, не ударит. Я уже привык. У нас часто перегорают пробки, а чинить всегда мне приходится.