Избавление
Шрифт:
— Гляди–ка, брюхатая… Ну и деваха!..
И эта неосторожная реплика не смутила Верочку и Алексея. Как, в сущности, мало прошли они, но для обоих это был и радостный, и спасительный путь.
Шли два человека в шинелях.
Шли, чтобы сохранить третьего, того, кто еще не появился на свет.
Шли, чтобы дать жизнь третьему.
Шли ради этого третьего, ради своего счастья.
Шли, сознавая, что еще лежит город в развалинах и еще бушует где–то война, сея смерть и унося человеческие жизни, а тут бьется внутри у Верочки новый человек. При этой мысли Алексей заулыбался, и Верочка, заметив его улыбку, попросила:
— Не загадывай, Алешка, не надо. Мне так тяжко… Ноги подкашиваются. А ты… Чему ты смеешься?
— Верочка, глупышка, ребенок у нас будет. На радостях…
Трудно поднялись на возвышение, и проходящие люди сказали, что вон там, посреди каштанов, в белокаменном доме родильня.
После того как наконец добрались до спасительного дома и Верочку сразу, без проволочек с оформлением документов, положили в палату, Алексей ни на час не отлучался отсюда — он и спал в прихожей приемного отделения, мирясь с неудобствами, зная, что ей там не легче.
На другой день Верочка что–то сказала ему сквозь стекло, пыталась разъяснить на пальцах, поднося их ко рту, и ему показалось, что есть уже ребенок, просит молока, и он опрометью побежал на базар, купил молока, пучок синих подснежников, а потом, возвратившись, отдал передачу дежурной сестре, спрашивая:
— Ну как у нее?..
— Ничего пока… Ваша жинка устала с дороги. И был очередной приступ.
На третий день Верочку выписали, врач велел ехать дальше, строжайше предупредив не допускать никакого волнения.
— Довезу ли?
— Довезете. Просто она устала, натряслась.
Они снова садились в поезд. Верочка уверяла, что чувствует себя отдохнувшей, совсем прилично. И, к радости обоих, держали они путь к себе, в Ивановку…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Намедни Митяй позвал к себе Игната и, уединившись с ним в комнате, высказал ему давнюю, засевшую в голову думку.
— Помнишь наш уговор насчет губителей?
— Каких губителей? — не понял Игнат.
— Ну, которые изничтожают сады, ровно короеды. Вспомяни меня, найдем на них управу. Намылим холку!..
— Надумал? — спросил Игнат.
Митяй закивал головой.
— Обрадовать тебя хочу, сваток. Слушай внимательно, — заговорил он. Поеду. Семь бед — один ответ. К тому же наверняка примет… Немца отшвырнули. За границей его доколачивают, малость нажать — и крышка. Передохнув от высказывания этих соображений, Митяй продолжал: — На радостях он, Сталин, теперь небось попивает чаек с вареньем да табачок редкостных сортов покуривает.
— А тебе от этого какой прок? — развел руками Игнат. — К чему ты клонишь?
— Смотришь, и меня угостит, — запросто ответил Митяй. — Как думаешь, примет?
— Эге, куда хватил! — подивился Игнат, внутренне крепко завидуя свату. "Ишь, меня обскакал в разъездах. Сижу, как наседка на яйцах, никак не слезу… А он, вишь, куда ехать затеял". А вслух озабоченно заметил: Оно, конешно, должон принять. Не в такое лихолетье Ленин мужиков принимал. Ходоками звались. А тут и путь недалекий. Садись на сталинградский — и на другой день утречком в Москве. Только дело не в дороге. Ты ему заготовь бумаги.
— Какие такие бумаги? — переспросил Митяй.
— Ну этот самый доклад, чтоб по писаному с ним толковать.
— Зачем по писаному? Что у него, ушей, что ли, нет слухать? Заботы до людских дел отпали? Али не может он войти в наше положение?
— А-а, брось ты, слова — ветер, — возразил Игнат. — Случись, резолюцию захочет наложить, ты ему бумагу–то вовремя подашь, он и ублаготворит просьбу. Ты потом бумагу–то в карман, и дело на мази.
Митяй посидел раздумчиво, кажется, серьезно внял словам свата, но вдруг ни с того ни с сего побледнел.
— Ты чего? Какие тебе страхи привиделись? — забеспокоился Игнат.
— Какие могут быть страхи? К вождю, еду, а он — страхи, — отмахнулся Митяй. — Ты вот скажи, где мне опосля переночевать? Москва–то хоть и велика, да, говорят, движение сильное, наедут машины, ежели на улице — в кустах приткнешься. Фу ты, леший меня дери! — вдруг воссиял Митяй, хлопнув себя по лодыжке. — Да у нас же родня в Москве! Помнишь Феодосию, ну, которая ложками торговала и ворожить складно умела?
— Что–то не упомню.
— Ну, горбатая которая… Все село знает, — продолжал обрадованно Митяй, — с плотником приезжим увязалась она в Москву. Дворничихой там, говорят, деньгу зашибает… Вот я и заявляюсь: мол, в гости к вам, родственнички. Не обессудьте.
— Только насчет Сталина им — ни гу–гу… Все дело завалишь.
— Почему?
— Какой ты, прости, непонятливый, — с видимой сердитостью ответил Игнат. — Едешь, можно сказать, по государственной важности, а будешь болтать всяким родственникам. Если хочешь, чтобы твое дело не накрылось, держи язык за зубами, пока не сдвинется.
— Да-а, правду говоришь… Позволь, приду в Кремль, примет меня, а что же ему докладать? — с неожиданной растерянностью развел руками Митяй.
— Голова садовая, так о чем же я и толковал. Надо письменно все изложить. И покороче. Ходит молва, Сталин не любит длинные доклады слушать. Время у него по минутам размерено: когда ложиться, когда вставать. Вот ты ему и короче излагай…
— Помоги мне, сваток, — с мольбою в голосе попросил Митяй. — Я же помню, как ты в трудное времечко об этих самых плутонгах Алешке отписал. Небось по сю пору не забывает. И… — Митяй прижал к груди руку, — помогли наши учения. Вишь, как турят немчуру, еле поспешают гнаться… Поможешь изложить доклад, тоже пойдет на пользу обществу. У тебя, сваток, — давно я приметил — голова генеральская! Жаль только, лампасов да папаху не имеешь.