Чтение онлайн

– Значит по дороге перекусите.
– и нет такой силы, чтобы переубедить Старуху - Дорога-то почитай не близкая.

Делать нечего, да и ноша невелика, пришлось соглашаться. Ну а потом, а потом прощались...

***

Василиса как будто заново княжеский терем увидела. И княжеский двор, тоже как будто заново. Ну сами понимаете, Черномор порядок вперемежку со страхом там навёл, так что дворовые всех званий и должностей не особото по двору шастали, почему-то Черномора и дружинников его опасались. А чего их опасаться? Они ведь никого не тронули и зла никакого не причинили, ну разве что Ивану и Матрёне Марковне, но эти, они не местные, поэтому не считается.

Никита, над теремом старший, тот как княжну Василису увидел, чуть было чувств не лишился - точь в точь, как совсем недавно Царица. Хорошо боярин Захар был рядом, подхватил. Вот и удивляйся после этого, как это события своим поведением умудряются повторять одно другое? Вообще-то оно и понятно, Никита, он почитай что княжне Василисе, что Руслану и за отца и за мать быть был, получилось так. Ну а боярин Захар, тот скорее всего и за дядьку родного,и за тётку.

Василиса, на то и княжна, не стала расспрашивать, что и как происходило в её отсутствие. Что-то сама увидела, да и почитай все горожане до княжеского терема её сопровождавшие, хоть и словом не обмолвились, очень многое ей поведали. Ну а что касаемо самого терема, Василиса решила так: захотят, сами расскажут, ну а не захотят и не надо. Да и негоже постоянно назад оглядываться и тем, что давным-давно прошло жить. Жить надо тем, что сейчас и тем, что за ним последует, а не тем, что уже было. Да и если постоянно назад оглядываться, ой как можно то, старое, призвать, а значит, по-новой пережить. А старое, прошедшее, увы, но оно не всё хорошее и радостное.

***

Для пешего путника дорога всегда длиннее, чем для конного, а всё потому, что за конного лошадь дорогу отмеряет, а пеший, он сам это делает. А с другой стороны - это очень даже хорошо, времени подумать, поразмышлять гораздо больше предоставляется. Всем известно, на печи или же на лавке гораздо лучше засыпается, чем думается. Здесь же, когда ты сам, а не лошадь своими ногами дорогу отмеряешь, не очень-то поспишь. Можно конечно, но перед этим ты место какое-нибудь уютное под кустиком выискивать начнёшь...

Вот вроде бы с Емелей до того всё понятно, что даже писать смысла нет. Пропал Емеля, да так пропал, что дальше некуда. Если не далее как сегодня утром спал он на печке, сытый и жизнью довольный, то теперь вынужден идти, пешком идти, не на печке ехать, незнамо куда. Мало того, в самом скором времени будет Емеля не посредством Щукиного волшебства сытую жизнь себе обеспечивать, а посредством рук своих, головы своей, ну и спины конечно. И ещё неизвестно насколько сытой будет жизнь-то. Хлопотная - да, а вот сытая и полная удовольствий - неизвестно. Всё это к тому, что настроение у Емели должно быть таким, что никаких матерных слов не хватит! Ан нет, настроение у него было если и не ликующим, то вполне себе хорошим, во всяком случае материться ему нисколько не хотелось. Странный народ эти люди, вроде бы, ну всё, хана, а он идёт себе и даже умудряется жизни радоваться.

А получилось, Емеля вместе с печкой, Щукиными волшебствами и здоровенными курями из бочки, за которые деньги платили, да и жизнью хоть и сытной, но бездельной, как будто рубаху со штанами с себя скинул, которые на три размера меньше были. Свободным Емеля себя почувствовал от всей этой никчёмной мути, которая пузу хоть и приятная, зато как оказалось, душой ненавидимая.

– Надо будет попросить этого дядьку Спиридона, чтобы избу пособил купить.
– не иначе размышляя вслух сказал Емеля.

Наверняка сказал он сам для себя, потому что размышляя о своей дальнейшей жизни совсем было позабыл о Матрёнихе, которая шла с ним рядышком тоже за новой жизнью. Услышав это, да ещё такое, Матрёниха вся аж встрепенулась, внутренне конечно. Сама она точно также, как и Емеля шла за новой жизнью к какому-то неведомому дядьке Спиридону. И если для Емели всё было ясно и понятно, как и посредством чего обустраивать эту самую новую жизнь, то для Матрёнихи ничего ни ясным, ни понятным не было. Черномору, это она так, можно сказать не подумавши ляпнула: про стирку, про гадания, и всё такое. Нет, гадать она умела и лечить умела, как людей, так и животину всякую - в травах разбиралась. Но одно дело сказать и совсем другое дело применить все свои знания, таланты и умения неизвестно где. В деревне, там всё ясно и понятно: ты всех знаешь и тебя все знают, некоторые с самого рождения. А там, что, кораблям гадать и лечит их же? В том-то и дело. Оно конечно, насчёт постирать, этой премудростью любая женщина чуть-ли не с самого сопливого возраста обладает, вот только и это наверняка, там, куда шла Матрёниха таких обладательниц этой премудростью столько - за неделю не переловишь.

Нет, настроение у Матрёнихи было вполне хорошим, терпимым одним словом, но всё равно, не очень. И вот когда Емеля вслух сказал о покупке избы, Матрёниха вспомнила о том, о чём до этого и не задумывалась: а где же она жить-то будет? Избы у неё там нет, не деревня. Да и если перевозить избу из деревни - сами понимаете, деньги нужны, а их у Матрёнихи тоже не было. Понятно конечно, на улице не останется, тем более поручитель - аж сам Черномор, но как это будет происходить, неизвестно. Да и чужой угол, он всегда чужой. Так что Матрёна пребывала в состоянии сплошной неизвестности. Единственное, что она знала - в деревню не вернётся.

– Хозяйством надо будет каким-нибудь обзавестись.
– как бы не замечая Матрёнихи продолжал Емеля. А то если всё покупать никаких денег не напасёшься. Да и печка, Емеля вздохнул, когда она твоя, а не какая-нибудь там общая, завсегда лучше.

Получалось, размышляя вслух, Емеля как бы повторял скорее чувства, чем мысли Матрёнихи хоть и другими словами. А Матрёнихе, что ей оставалось делать? Оставалось слушать и вздыхать про себя, больше ничего.

– Слушай, тётка Елена!
– Емеля аж остановился. Наверное это произошло от того, что сам удивился мысли пришедшей в его голову.
– А давай-ка вместе жить?! Как, а?! Ты одна и пойти тебе некуда, и я, тоже один. Жениться, сама понимаешь, за один день не управишься, да и не хочется мне что-то жениться. А так, я на работе, ты по хозяйству, и всё очень хорошо получится. Ну как бы тётка, ты моя родственница.

Вот если бы в тот момент Матрёниху оглоблей да всего маху, она меньше бы удивилась, а так, как Царица совсем недавно, опять Царица, начала Матрёниха лишаться чувств и оседать в дорожную пыль. Емеля, он хоть и лодырь, но мужик всё-таки, увидел, подхватил Матрёниху, не дал упасть в пыль и грязь собой же наречённой тетушке. А та, знаете уже, чем в таких случаях женщины занимаются, плакать начала, согласилась значит...

***

Без всякого там шика и крика княжеский возок въехал на подворье, а вслед за ним и царевич Гвидон верхом. Прямо как та пружина выскочив из седла он в два шага оказался у возка, открыл дверцу и помог выйти Царице. Ну а после, взяв её под локоть, подвёл к Черномору, который всё также и сидел на скамеечке.

– Дядька Черномор, - а голос, ну прямо сейчас захлебнётся от счастья.
– дозволь познакомить - моя матушка, Царица.

Черномор, мужчина, он и есть мужчина, встал ровно на столько, на сколько надо, чтобы и Царице уважение показать и достоинство своё не уронить, поклонился:

– Здравствуй Царица. Рад тебя видеть, а ещё больше рад видеть тебя живой и здоровой. Присаживайся, матушка.
– Черномор приглашающе показал на скамейку. - Посидим, поговорим, спешить-то некуда. А ты, - Черномор кивком головы показал на терем.
– иди, там Василиса твоя, спрашивала о тебе уже мол, куда это мой царевич запропастился?