Чтение онлайн

— Я просто вёл себя как положено. Вежливо, достаточно прилично. Делал услуги… вот и всё.

— А она решила, что из вас может получиться… пара. Ну, не знаю, как это назвать! Как вы, молодёжь, теперь называете свои отношения?

— Какие отношения? Я ни о чём таком с ней не говорил. Да и не думал даже. Какие между нами могут быть отношения!

— Что значит, «ни о чём таком не говорили»? И особенно — «не думал»! Обязательно нужно говорить, чтобы она влюбилась в тебя по уши?

— Она всё неправильно поняла… Тина, пожалуйста, перестань, — его синий взгляд становится твёрже и спокойней: Зачем эти хождения вокруг да около? Ты же всё знаешь! И всё видишь.

— Что я вижу? Что я должна видеть, скажи на милость? То, что я старше тебя на целых десять лет?

— Не на десять. И какое значение имеет возраст? Моя мама была старше отца на двенадцать… О чём мы говорим, Тина? Я тебя люблю! Какое мне дело до твоего или моего возраста, до Маринки, до того, что обо всём этом можно подумать… Я просто люблю — и всё.

— Да ты же ещё совсем мальчик! Ты просто не соображаешь, что говоришь! — есть я уже не хочу и отбрасываю потерявший всю свою аппетитность кусочек теста на тарелку.

— Я не мальчик, Тина. И много чего повидал. Ты знаешь, что год в Чечне идёт за пять? А я там пробыл два года, да ещё почти год по госпиталям. Вот и посчитай, кто из нас старше.

— Я! Я старше. И давай не будем сейчас затевать ненужных споров. Мне это ни к чему. Вот, не было печали!

— Я знаю — Дан пытается подсунуть мне под руку сотейник со сливками, но я одним глотком допиваю кофе, уже не чувствуя, насколько он горячий.

— Что ты знаешь, Дан?

— Знаю, что я тебе ни к чему. Что ты уже устроила свою тихую, спокойную и, по возможности, незаметную жизнь. Я в ней лишний. Но ведь я уже есть, Тина! И я ничего не требую. Я не собираюсь тебе надоедать и докучать, просто пока побуду рядом. Я не посягаю на твою драгоценную свободу. Но просто так взять и уйти я тоже не могу. Не прогоняй меня, Тина! Тем более — сейчас тебе кто-то нужен рядом. Просто друг. Ведь у тебя есть друзья, от которых ты не спешишь избавиться, несмотря на их любовь.

— Не болтай глупостей! Друзья — это друзья. Какая ещё любовь!

— Это тебе так кажется. И хочется, чтобы казалось, потому что так удобнее… Тебе просто никто ничего не говорит. А я сказал… Это единственное, в чём проявилась моя пресловутая молодость.

— Но это же глупо! Глупо и смешно! В городе будет, над чем посмеяться… — я так злюсь, что готова закричать.

— Над чем? Если кому-то захочется посмеяться, то надо мной! Ты-то останешься такой, какой была — целомудренной и неприступной. Моя смешная любовь только прибавит доброй славы к твоей безупречности.

Всё было не так, но он ничего не понимал. А доказывать что-либо другому человеку в подобной ситуации — бесполезное занятие. Он ещё раз невнятно намекнул мне, что в городе его задерживает не только любовь, и его взгляд ушёл сквозь меня в стену. Я, неизвестно почему, подумала о Хорсе и почти сразу остыла. Холод, пробежавший по спине, заставил забыть о большинстве неприятностей минувшего дня. Я ему поверила.

Мы договорились, что завтра Дан сдаст меня Галие «с рук на руки» и уедет в свой санаторий и разошлись спать.

Понедельник с самого утра оказался присутственным днём и меня посетили все, кто только мог. Сначала Ашот с Витькой, потом Лев Борисыч с женой и дочерью, за ними Васо с корзиной, способной накормить целый полк, оба Семёновых, несколько соседей… Холодильник и кладовка ломились от припасов, моя голова гудела, а посещение больной только набирало ход. После обеда явился Док и, вытолкав Маго с братом, заставил меня принять таблетки и порошок.

Он дал Дану строгий наказ оберегать мой покой и это доставило мне огромное облегчение, потому что внизу кудахтала группа дорогих родственников во главе с тётей Маней. Их бы я просто не пережила. Я снова заснула и проснулась только вечером. Мне заметно полегчало и я почитала под Моцарта. Дан тоже устроился с книгой неподалёку, пока не пришла Галия. Он неохотно, но послушно пошёл вниз к своей девятке, поглядел, задрав голову, в окно, и уехал.

Я болела целую неделю и со мной часа по два кто-нибудь сидел. Я читала, смотрела видик и понемногу работала с крестом. Большую часть приносимых яств Галия по утрам забирала домой. Она сначала со мной ночевала, а потом я убедила её, что необходимости в этом нет. Дан заезжал ежедневно, но долго не задерживался.

Мой синяк почти прошёл, осталась только густая желтизна вокруг левого глаза и припухлость на месте вырванных волос и по щеке. Я попыталась замаскироваться тенями, но выходило ещё хуже. Глаза становились глубже, приобретая тревожное отчаянное выражение, а отрастающие волоски бровей добавляли ненужной идиотской трагичности. Наконец, Ашот привёз мне дымчатые очки с простыми стёклами. В воскресенье мы с ним поехали за город и постояли возле моста.

Мне всегда хорошо рядом с Ашотом, спокойно и легко. Можно молчать или перекидываться ничего не значащими словами. Он умеет чувствовать настроение и никогда не посягает на моё внимание целиком. Он умеет дать понять, как чувствует себя сам. Мы удачно попали «в масть друг другу»: полюбовались на остатки жёлтой листвы, плывущей по воде к далёкому морю, послушали холодную туманную тишину над заросшей поймой, прошлись вдоль реки.

Ашот нашёл подветренное местечко под высоким берегом и мы присели на ствол дерева, обвалившегося с крутояра много лет назад.

— Так спокойно, как будто цивилизаций и в помине нет, а человек только что начал ходить по земле.

— Да, хорошо. Только холодно, зима скоро. Ты не замёрзнешь, Тина? Здесь слишком свежо. Я прихватил отцовский плащ, можно им накрыться.

— Давай, накроемся, если ты беспокоишься. Хотя мне не холодно… Садись поближе, я суну руку в левый рукав, а ты в правый — я подстелила подол плаща на выбеленный временем ствол и подхватила Ашота под руку. Мы уселись рядом в углубление между разветвлениями ствола, тесно сомкнув плечи. Толстый брезентовый плащ старого Баграмяна, в котором он изредка ездил на охоту, и в котором выросли, как в палатке для игр, все его дети, превратился в удобное и уютное убежище.

— Хоть бы настоящий снег выпал, что ли? — пожаловалась я, прикуривая от его зажигалки.

— Ты разве любишь снег, Тина? Обычно, злишься на зиму, не хочешь часто выходить на улицу.

— Люблю. Скучаю по хорошему снегу. Я только на здешнюю зиму злюсь, а по уральской скучаю. Это странно?

— Нет, конечно. Но… у природы нет плохой погоды. И всякое место имеет свою прелесть.

— А ты у нас философ, Ашот… Только вот на Урале я целую зиму ходила по хрустящему притоптанному снежку. Ну, иногда сама в сугробах тропинки прокладывала, на лыжах или ногами, а не скользила по холмам и пригоркам, покрытым ледяной корочкой, да еще при ветре, сдувающем с ног. Да ещё на десятисантиметровых шпильках…