Искусство проклинать
Шрифт:
— Подвёз разок, стал мил дружок, — ласково говорю я прямо в виноватый синий взгляд: — А через твои сокрушительные чары страдаю я, невинная слабая женщина, ни сном, ни духом не представляющая всех твоих любовных приключений. И по правде, добрый молодец, все мои морально-материальные потери на твоей совести.
— Конечно, Тина, я всё оплачу, — бормочет Дан, перепуганный моим телевизионно-сказочным речитативом.
— Оплатишь? Разве мои страдания имеют цену? Дружочек, чем можно оплатить крик души? Нет, вопль души? Только душой. Ты теперь должен посвятить себя целиком моим проблемам. Отдать мне все свои заботы, свои мысли, свои…
Я успокаивала боль и разбавляла шуткой остатки злости, говорила абы что, с неопределённым желанием допытаться, чего мальчику от меня нужно, а вдруг — да возьмёт, и все свои загадки сам разгадает. Я просто немного придуривалась, а этот ненормальный вдруг посмотрел мне в глаза и просто, прямо, очень ясно сказал:
— Я и так весь твой, Тина.
У Маринки вытянулось лицо, а Артур забыл закрыть рот. У меня зубы заныли от желания выдать что-нибудь из лексикона моего босоногого детства.
Кошмар! Вместо одной большой проблемы сразу три необъятных. Если не больше… Маринка разочарована по самое «не хочу», туалетное побоище только входит в стадию горячих новостей, и с Артуром меня не связывает никакого тёплого чувства, ради которого он хранил бы тайны моей личной жизни. Этот юный воин на красной девятке — просто бомба! Он за один месяц перевернул всё в моём существовании с ног на голову. Вот кого надо было сразу же убивать! Заколоть вилкой прямо в Курятнике!
Глава 8
Док влетел в кабинет чуть позже, чем это было нужно, но хотя бы оторвал меня от кровожадных мыслей. Он за пятнадцать минут расклассифицировал все мои повреждения, вкатил мне укол и мы поехали домой. Маринка сидела совсем расстроенная, я засыпала на ходу оттого, что боль прошла, а Дан молчал как примерный мальчик. Лучше бы он молчал всегда, ему это очень идёт!
Когда мы все, да ещё следом за нами Маго, добрались до моей квартиры, Док отправил всех в гостиную, а мне сделал тугую повязку на рёбра.
— Хорошо повоевала, Тинатин! Три ребра с трещинами. Это в который же раз? Рёбрышки-то у тебя все в спайках, с хрящиками. Ты что, в своей «Радуге» вела затяжные войны со всем миром?
— С врагами социализма, доктор, именно так, — я уже не хочу острить и это, наверное, заметно.
— Как же с вами воспитатели-то справлялись, с такими воинственными? Ремнём?
— Пальцем никогда не трогали, даже за уши не драли. Только уговорами, несмотря на то, что самим не раз доставалось, пока разнимали.
— Да уж, тебя, наверное, уговоришь, — ворчливо тянет Док, закрепляя повязку. — Ты у нас такая сговорчивая.
— Взрослые это одно, а озлобленные, вечно голодные зверята — совсем другое.
— Зверята? Ну что ж, зверёныш, надо бы рентген. Ладно уж, не сегодня. Знаю — не поедешь. Завтра я заскочу, а ты лежи смирно и не рыпайся. Таблетки принимай каждые два часа, если снова заболит. Маринка с этим молодым человеком останутся у тебя. И не суетись, я им показал, где стелить и что. Ложись, постель я разобрал. Вот так, милая… Теперь всё, спи. Я посижу немного, а ты спи. Спи, Тинатин…
Ночью мне снились детдомовские драки и школьные соревнования. Ещё, почему-то, ненавистный экзамен по политэкономии социализма, который я сдаю в третий раз и всё время на тройку, не понимая, как же теперь получу свой красный диплом. Уже под утро приблажился отвратный эротический кошмар, повторяющийся время от времени: толстенная кастелянша занимается любовью с нашим кочегаром в кладовой, куда я спряталась от Анны-Ванны с запретным томиком Куприна. Через просвет верхней полки мне хорошо виден прыщавый волосатый зад Гафура и голубые панталоны тётки Вальки, свисающие набок с жирной правой ляжки.
Меня тошнит и я смутно понимаю, что в моей жизни что-то изменяется, я становлюсь другой. Эта подлая сцена внизу не добавляет мне ничего хорошего в моём новом качестве. Взрослеть — противно. Хочется смыть с себя этот дурной нечистый сон и свою взрослость, и откуда-то появляется много воды. Она смывает как картинку гнусных любовников и уносит нежную «Суламифь» из моих рук.
Мне жалко Суламифь, она похожа на мою маму — смуглая, черноволосая, пухленькая, но я её не вижу: еле-еле добираюсь до какого-то бледного образа — круглые тонкие брови и совсем чёрные глаза с бахромой густых коротких ресниц — ни лица, ни волос, только глаза и голос отца, успокаивающий, волшебный: Не бойся, басурманочка, с девочкой всё в порядке. Её просто укачало. Теперь должен быть ответ: Сам успокойся, породистый, руки-то, ходуном ходят… Но ответа нет, потому что я забыла голос. А вода прибывает и, наконец, подхватывает меня, баюкает на поверхности. Мне не три года и не тринадцать, а почти на два десятка побольше и Док стоит в моей спальне у раскрытого окна.
— Духотища! Надо было хоть форточку открыть, Марина! Ей же кошмары снятся. Мечется по подушке… Ну, Тинатин, как у нас сегодня дела?
Маринка Дока недолюбливает, потому что тот не замечает её несравненной прелести и ему плевать на папу-аппаратчика. Ей не нравится, что я позволяю «лекарю» называть себя иначе чем Тина (Никому нельзя, а этому — можно!). Кроме того, она плохо выспалась и у неё ничего не получилось. Девочка, милая, я здесь не причём. Как говорит Маго, с его востоковедческим образованием, «Судьба каждого человека висит у него на шее». Я не могу водить её за верёвочку, это твоё дело…
— Таблетки не пила? Молодец… — Док подходит ближе. — Пальцев сколько?
— Два. Теперь четыре. Хватит, Док! Мне лучше. Я хочу в душ.
— Так сразу и в душ? — деланно удивляется он и, склонившись, вглядывается мне в лицо серыми прищуренными глазами: — А голова не кружится? Ну хорошо, упрямица, хорошо! Давай снимем повязку, потом новую сообразим. Я тебе тут изобрёл кое-что навроде корсета. Её можно будет просто туго застёгивать на суппатку…
Вид моих полуобнажённых прелестей расстраивает Маринку ещё больше, но тут уж ничего не поделаешь — я такая, как есть. Я прикрываюсь одеялом и натягиваю халат.