Чтение онлайн

— Да что ты все о спорте, да о спорте, — заволновался несносный, любознательный Швед. — Лучше о пирамидах расскажи. Это же совершенно особое для планеты место. Я где-то читал, будто пирамиды как бы притягивают Небо к Земле — в энергетическом смысле. В Гизе стихии стыкуются. И стоит пересечь невидимую границу между ними — попадаешь в четвертое измерение. А если, например, побывать внутри пирамиды, на месте установки саркофага, то сразу омолодишься лет на двадцать. И зазубренные бритвенные лезвия там прямо на глазах восстанавливаются. Так ты попадал в четвертое измерение? Омолодился?

— К хамлу в лапы, вот куда попал. В Египте, как и в любой восточной стране, всякого рода «легкие деньги» ценятся неадекватно высоко. Поэтому у пирамид, отлавливая белых паломников, всегда ошиваются тысячи ловкачей. Они навязывают всякого рода услуги, которые оценивают астрономически. Например, весьма и весьма навязчиво предлагают себя в качестве фотомодели. Или фотографа — кнопку вашей же мыльницы нажать. Выглядит это так. На вас налетает человек двадцать, сдирают фотоаппарат, снимают на фоне пирамиды и начинают требовать плату. Все двадцать при этом орут, словно вы оскорбили их лучшие чувства, размахивают у вас под носом грязными руками. Чтобы только отделаться — платишь.

— Разве нельзя их послать подальше?

— Белые в принципе просто не обладают такой психической силой, чтобы уметь посылать арабов к ядреной фене. Ведь всю нашу энергию поглощает материальное производство. Арабы же не производят практически ничего. Даже сувениры в арабских странах в основном китайского происхождения. Наверно, и мысль о необходимости кропотливого ежечасного труда весьма редко посещает их головы. К тому же климат к этому не особо располагает: в пятидесятиградусном пекле «Стахановы» не водятся. Однако кушать-то хочется. Вот и извращаются: их физическая и интеллектуальная энергия сублимируется в психическую, столь нужную в извечной специфической восточной борьбе за «быстрые» деньги. Это ни в коем случае не оценка, что мы, мол, хорошие, а они не очень. Скорее, биологическая констатация. Ведь нельзя сказать, что осина плоха или хороша, она просто осина. Такая, какая есть. Тем более что в арабской цивилизации появились тенденции к расслоению по культурному признаку. Престиж образования поднялся на очень высокую отметку. В результате появилась довольно мощная прослойка интеллигенции. Причем высокообразованной, с дипломами самых престижных европейских университетов: нашей «образованщине» до нее — ой как далеко. И аристократия, олигархи тамошние, по сравнению с российскими вполне симпатичные. Потому что чувство локтя не теряют — на Востоке с этим делом вообще очень строго — с низами делятся. Есть в арабах еще куча положительных черт: не пьют, не воруют, детей не бросают. Так что и морального права осуждать их — мы не имеем. Резюмируя сказанное, можно сделать вывод, что арабская — исламская, если брать шире — цивилизация, вообще имеет другие точки координат добра и зла. Поэтому судить о верности их расстановки нам не дано.

В начавшемся процессе мировой глобализации более сильная цивилизация поглотит слабейшую. Параллельным существованиям приходит конец. И лично у меня абсолютной уверенности, что атлантическая цивилизация заведомо сильнее исламской, нет. Та уже скушала высокоразвитую древнеегипетскую и ничего, даже не поперхнулась… Но я отвлекся, залез в дебри. В общем, и я поддался на уговоры этих пираний: не устоял перед искушением прокатиться на верблюде. Когда громоздился между горбов, то с погонщиком договорился так: один круг вокруг пирамиды за двадцать фунтов. Ну, объехали… А он меня на второй повел! Стой, кричу, опускай зверя! Высоко ведь, на верблюжьей спине-то, метра три будет. А я с детства высоты боюсь. Тот будто оглох! Так три круга и провел. Ну и зарядил соответственно — шестьдесят фунтов… Вот такое оно, четвертое измерение. Что же касается омоложения… Мне тридцать четыре, а я выгляжу на четырнадцать?.. И полицейские, которые стояли у входа во внутрь пирамиды, мне показались отнюдь не младенцами. А между тем площадку, где был установлен саркофаг, они в туалет превратили.

— Что?! — У Шведа брови аж до границы волос взмыли. — Не может быть! Это место священное!

— Но ведь полицейским в туалет куда-то ходить нужно было, — ухмыльнулся Бисквит. — Ладно, кто со мной плавать?

— Айскрим, айскрим! Налетайте на пиво пенное!

Если б кто знал, как хотелось Прищепкину задернуть шторы, завалиться и покемарить после моря, хотя б с часок. Тем более, Бисквит со Шведом так и поступили. Велик был соблазн сделать им команду «подъем»… Хрен с ними, пусть отдохнут ребята.

Надо вставать! Что поделаешь? Ведь служба сыскаря — это вам не с кралями по пальмовым аллеям шастать, не ситро в кафетерии пить. Это тяжелый труд, смертельный риск за понюшку табаку и ежедневное, ежечасное насилие над самим собой. Короче, встал наш соколик с кровати и стал одеваться. Нужно было ехать в больницу.

Прищепкин почему-то предполагал увидеть женой Болтутя какую-нибудь финтифлюшку блондинку, но Лена оказалась брандиплужкой брюнеткой. В принципе, в женщинах он не разбирался, только в преступницах, но Лена…

Лена его поразила. Душевная очень. Не в смысле бюста — тот обычный, «троечка», навряд ли больший. Так сказать, вообще поразила. Глаза у нее были такиие… Нет, и о глазах Елены Болтуть не получится рассказать Прищепкину. Ведь он привык только приметы разыскиваемых преступников описывать. Ну, серые. Точнее, в тон ментовского галстука… Все, насчет ее глаз дальше у Пришепкина ступор…

Интересно, чего она в этом скользком Болтуте нашла? Чувствовал Прищепкин, что Болтуть — ох как не прост! Скользок, двуличен. Таких типчиков поискать. Было бы интересно также узнать и то, куда такие женщины исчезают, когда Георгий Иванович выходит на тропу любви? Почему на его долю достаются только Раечки, а Лен хапают болтути?.. Вопрос.

В общем, на какую-то минуту сердце у детектива Прищепкина вдруг стало теплым-теплым, в голове вспыхнула двухсотка, то есть как бы лампа очень-очень яркая. И ОН ПОНЯЛ, ЧТО ЛЕНА БОЛТУТЬ СМОГЛА БЫ СТАТЬ ДЛЯ НЕГО ДОРОЖЕ УМНИЦЫ МУХТАРА! (Между прочим, самой лучшей собаки Краснопартизанского РОВ-Да города Киселевграда, с которой он когда-то начинал службу в рядах правоохранительных органов. И которую очень, очень любил.)

Но он, конечно же, не посмел признаться Лене в своих чувствах. Прищепкин элементарно… сробел. Да-да, этого немногословного, сурового с виду человека, который с голыми руками бросался на гранатометы, зенитноартиллерийские комплексы «Шилка» и под плавающие бронетранспортеры, — будто заклинило. Он мог говорить о чем угодно, но только не О ВСПЫХНУВШЕМ В ЕГО СЕРДЦЕ ПЛАМЕНИ.

В частности рассказал, как китайцы ловят сазана. На блестящие солдатские пуговицы. Будто бы китайцы знают, что думает сазан; сазан в свою очередь знает, что думают китайцы. Между китайцами и сазаном начинается игра, уровня игры между Мюллером и Штирлицем. И китайцы умны, и сазан отнюдь не дурак. Однако в результате сазан оказывается чуть-чуть умнее и… становится жертвой собственного умствования. Словом, на каждого мудреца достаточно простоты.

Чтобы поднять Ленин дух, Прищепкину пришлось соврать, будто по данным дактилоскопической экспертизы высланный бандитами палец не мог принадлежать Артему. Мол, бандиты палец подобрали где-то. Можно подумать, что человеческие пальцы, словно каштаны по осени на Крещатике, под ногами валяются. ТЬФУ-ТЬФУ, ЕЩЕ ПОКА НЕ ВАЛЯЮТСЯ!

Однако на самом деле провести экспертизу не удалось: кожа на подушечке пальца оказалась сильно поврежденной. Было ясно только одно, что он действительно принадлежал мальчишке примерно такого же возраста.

А еще Прищепкин вдруг неожиданно для себя поклялся, что вернет Артема матери живым и здоровым. Чего бы то ему ни стоило. С его стороны это было весьма опрометчиво.

Ковачевы жили в беленом глинобитном домике в деревне рядом с Поморие. Болгарская деревня приятно удивила детективов. Они почему-то были уверены, что увидят точную копию русской. То есть в таком виде, словно ее долго бомбили. Со скелетами буренок в коровниках, с хихикающим, попыхивающим неизменным косячком счетоводом, с единственным на всю деревню трактористом, который по пьянке перепутал весну с осенью и вывел последний комбайн на раскисшее голое поле. Нет и нет, болгарская деревня была бедна, но без сюрра, Кафке показалось бы в ней скучно.