Игрок
Шрифт:
— Я тебя поняла, — не выдерживаю. — Хочу спросить о другом. Кирилл несколько дней назад переехал в исследовательский центр. Что ты об этом знаешь?
— Прошел слух, что Харитонов-старший отказал центру в финансировании, и теперь Кирилл ищет инвесторов извне.
— Успешно? — спрашиваю и задерживаю дыхание.
— Сама подумай, многие ли жаждут поддержать Кирилла, учитывая, что Валерий готов из принципа потопить даже собственного сына?
— А… а если помогу я? — спрашиваю жалобно.
— Собираешься порадовать за мой счет Мурзалиева, принцесса? Прости, но это совершенно невозможно.
— Ты одобряешь нас с Кириллом не больше, чем его отец, — подмечаю.
— Я считаю, что ты заслуживаешь лучшего, — отвечает он прямо. — Я ничего не имею против Кирилла, но он не просто женат, а дважды женат. На Вере Рихтер и на исключительно успешном бизнесе. Они с отцом великолепная пара, Жен. Стратег и тактик, серый кардинал и ходячая реклама. Они прикрывают слабости друг друга настолько удачно, что остается только завидовать.
Несколько минут мы сидим молча, я кручу в руках сок, принесенный официантом, и думаю о своем. Я не вижу выхода из сложившейся ситуации, хоть и знаю, что он есть всегда.
— Создается впечатление, что Кирилл профессионально роет себе яму, сам этого не замечая, — говорю, решительно отодвигая стакан. — Но что-то же можно сделать. Если верить тебе, получается, Кирилл нужен отцу, а, значит, тот пойдет на попятный.
— Возможно. Но на компромисс я бы не слишком рассчитывал…
— Так, пап, — подвожу я итог, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за компанию и промывку мозгов, но мне пора бежать.
Ее волосы туго стянуты в хвост и зализаны гелем, в скулах филеры, нос явно выпрямлен. Восковый взгляд говорит о переборе ботокса, и, возможно, удалена пара ребер. А еще грудь. Грудь определенно силиконовая.
Когда нам начитывали курс лекций в медицинском, говорили, что таких людей надо направлять к психотерапевту, а не пластическому хирургу, потому что человек, который любит себя, не станет столь радикально менять внешность.
Я так увлекаюсь разглядыванием секретарши Валерия Харитонова, что пропускаю мимо ушей половину того, что она говорит. Хотя не уловить суть невозможно. Кажется, я выпала из жизни на добрые полминуты, но все это время мне долдонили одно и то же:
— Я повторяю, у него плотное расписание, вы можете прийти в другой день, по записи, или попробовать дождаться, когда у него появится свободная минутка. Но на последнее я бы не слишком рассчитывала, — причем сказано это так, что в моем случае вероятность уменьшается минимум вдвое. Отлично…
Однако, судя по всему, у владельца кабинета иное мнение по этому вопросу, а спорили мы достаточно громко, чтобы Харитонов старший услышал и лично вмешался:
— Вероника, пропусти ее.
Вот так я и оказываюсь внутри кабинета, подавляющего во всех смыслах. Тяжелая цветовая гамма, массивная мебель, просто абсурдные площади и строгий владелец, едва потрудившийся мне кивнуть.
— Не думал, что у вас хватит мужества прийти сюда, — сообщает Валерий вместо приветствия.
Недружелюбный прием не удивляет совсем. А то, что мне не предлагают присесть для разговора, даже в некотором роде радует. Значит, прием будет предельно коротким, что более чем устраивает. Совершенно не настроена здесь задерживаться дольше необходимого.
— Я бы назвала это скорее безрассудством.
— Может статься, и так. Зависит от цели визита.
Он кладет сцепленные в замок руки на стол, отставляя большие пальцы. Настроен враждебно, хоть и не подчеркивает. Будучи врачом Кирилла, я намеренно сводила общение с его родителями к минимуму, но все равно успела заметить, насколько опасен Валерий. От таких людей я всегда предпочитала держаться подальше. С ними невозможно договориться. У них лишь одна методика, которая подойдет не каждому: давить, пока противник не сломается. На это способны только по-настоящему безжалостные люди. Я с такими практически не сталкивалась. Отец, Кирилл, да и почти все мои знакомые их уровня, действуют иначе. Они сладко поют и заманивают, соблазняют. С ними можно торговаться, но здесь… Я пришла к Харитонову-старшему на свой страх и риск, от меня ему не нужно ничего, кроме отсутствия в жизни сына. Но он прямой как жердь. Черствый, холодный, совсем не умеющий юлить. Возможно, он ответит на вопрос, от которого уходит Кирилл.
— Я хочу знать, что вы намерены предпринять в отношении своего сына.
Он усмехается и пожимает плечами.
— Ничего. Мое дело маленькое: ждать, анализировать, в крайнем случае корректировать план.
— План? — мрачнею. — Пока что его суть, как я поняла, выгнать сына из своей жизни и разрушить исследовательский центр…
— Нет, милочка. — Он расцепляет замок рук и раздраженно откидывается на спинку кресла. — Я никого не выгонял, а всего лишь поставил ультиматум: или развод и сожительство с вами, или прелести прошлой комфортабельной жизни. Он решил от всего отказаться: исследовательского центра, наследства и прочего, прочего. — Пренебрежительный жест ладонью. — То, что он поспешил собрать свои вещи — его личный выбор, и я здесь ни при чем, как вы понимаете.
— И вы правда оставите все свое имущество посторонним? — спрашиваю потрясенно.
— Все говорят об этом так, будто я уже на смертном одре, — бормочет Харитонов-старший себе под нос. — Нет, я не оставлю это чужим, я намерен завещать все Кириллу, но только мой сын должен, в свою очередь, завещать все внукам. Иначе быть не может и не будет.
Я сглатываю.
— Но вы сказали…
— Не волнуйтесь, — отмахивается он и вдруг обращает все внимание на меня. — Я много обо всем думал и нашел… иной выход из положения. Не переживайте, счета Кирилла уже размораживают, а завещание не изменится, хоть меня и удивляет ваша обеспокоенность данным вопросом при финансовой мощи семьи Елисеевых. — И снова скучающий жест.
Я вообще ничего не понимаю, но чувствую, что грядет что-то очень и очень плохое.
— Что вы сделали? — спрашиваю хрипло.
Кирилл
— Вы абсолютно уверены? — спрашиваю в трубку.
То, что из банка звонят и извиняются за неудобства, связанные с замороженными счетами, которые снова в порядке, кажется чем-то невероятным. Я, конечно, подозревал, что отец изменит решение, но не настолько же быстро.