Город богов
Шрифт:
– Дорогой отец, неужели с Риккардо Мендоса может хоть что-то случиться?.. Никогда не поверю…
Алонзо усмехнулся.
– Если бы ты не была моей дочерью, то я невольно подумал бы…
– Что?! – перебила его Джованна. – Я влюблена в Мендосу?
– Вот именно, – подтвердил Алонзо и сожалением вздохнул. – Я чувствую, что ужин безвозвратно испорчен. Не хватало ещё проблем перед отъездом… – недовольно проворчал он, не спеша принимать припозднившегося визитёра. – Ужинай без меня, я приму Мендосу в кабинете.
Он сделал повелительный жест своему мажордому и тот поспешил прочь, дабы известить визитёра, что его всё-таки примут.
Риккардо не удалось хоть краем глаза увидеть юную прелестницу, лишившую его покоя и фактически рассудка. Ибо в былые времена Мендоса отличался изрядным хладнокровием. Его проводили в кабинет дель Гарсии. Хозяин встретил нежданного гостя, сидя в просторном кожаном кресле с бокалом вина в руке.
– Простите меня, дон Гарсия, за столь поздний визит, – как можно спокойнее произнёс Мендоса.
Алонзо сделал приглашающий жест, указав на соседнее кресло. Риккардо почтительно поклонился, поспешив расположиться в нём.
– Признаться, amigo [87] , я удивлён… – произнёс Алонзо, сдерживая недовольство.
Из-за роскошной портьеры появился слуга-креол, державший серебряный поднос с двумя бокалами, наполненными испанским вином.
– Угощайтесь… – предложил Алонзо.
– Благодарю… – Риккардо принял услужливо поданный бокал и залпом осушил его.
87
Друг (исп.)
– О-о-о! – воскликнул хозяин. – Да вы, amigo, явно взволнованы!
– Вы на редкость внимательны, дон Гарсия… Я не просто взволнован, я взбешён! – признался гость, не в силах сдерживать свой гнев и обиду.
– Что же тому виной? – невозмутимо поинтересовался энкомендеро и пригубил вино.
– Ваш отъезд в Асунсьон…
Алонзо округлил глаза.
– Почему же?
Мендоса глубоко вздохнул и, собравшись с силами, признался:
– Я знаю, что вы намерены устроить судьбу Джованны…
Глаза Алонзо округлились ещё больше.
– Намерен! А почему это тебя так интересует?! Ты переходишь границы дозволенного! – грубо заметил он.
– Разумеется… Простите меня, дон Гарсия… Я позволил себе лишнего…
Хозяин милостиво кивнул гостю.
– Так и быть объяснись… – снизошёл он.
Мендоса поднялся с кресла и произнёс:
– Я люблю вашу дочь… и прошу её руки…
Дон Гарсия воззрился на гостя немигающим взором. Прошло несколько минут…
Наконец он возопил:
– Мендоса, ты любишь мою дочь?! Её невозможно не любить! Она красавица! Но как ты посмел просить её руки?
В ярости он отбросил бокал, тот упал и разбился. Остатки вина залили прекрасный ковёр…
– Да, я дерзок! Но я не могу смириться с тем, что Джованна будет принадлежать другому!
– Ты лишился рассудка, Мендоса! – Алонзо, дрожа от гнева, поднялся с кресла. – Ты – нищий идальго! Комендант крепости! Торговец рабами!
Мендоса замер. Он и подумать не мог, что дону Гарсии известно о его незаконном промысле.
– Я знаю про тебя всё, щенок! – возопил Алонзо, забыв все приличия. – Ты снюхался с португальцами! Да одно моё слово и ты окажешься на виселице! Эмиссар сам накинет её на твою шею!
Но природное хладнокровие взяло верх, Риккардо ледяным тоном произнёс:
– Не вы ли покупали у меня рабов, дон Алонзо? Неужели забыли? Так, что мы связаны с вами одной ниточкой. Если эмиссар узнает о моих незаконных действиях, то недруги и завистники насладятся вашим падением!
– Ты смеешь угрожать мне, щенок! – ярился дон Гарсия.
– Отнюдь! Я пришёл сюда не угрожать, а просить руки Джованны.
– Что ты можешь ей предложить? Жизнь в захудалой крепости?
– Я могу построить дом в Асунсьоне… И достойно содержать жену.
– На какие доходы? – не унимался дон Гарсия. – Полученные от торговли рабами? Нечего сказать, достойное занятие для идальго. К тому же мне стало известно, что ты не можешь вернуться в Испанию…
Мендоса почувствовал, что его сердце сковал холод: Дон Гарсия всё знал. Джованна потеряна для него навсегда…
– Прочь отсюда! Иначе я позову своих телохранителей.
Портьера слегка колыхнулась, из-за неё появились три здоровенных креола, в их силе Мендоса не сомневался.
Ему ничего не оставалось делать, как откланяться и навсегда покинуть асьенду. Скажи он ещё хоть слово, креолы бы расправились с ним, а затем бросили в сельве, обвинив в убийстве индейцев.
Риккардо мчался, пришпоривая коня, не разбирая дороги. Время приближалось к полуночи…
Из сельвы доносились леденящие душу звуки, издаваемые ночными животными, в частности ночными обезьянами. Создавалось впечатление, что сельва переполнена совами [88] . Но Мендоса за годы пребывания в Парагвае давно свыкся с ними и не обращал ни малейшего внимания.
88
Ночная обезьяна издаёт звуки, схожие с криком совы.
Наконец, он натянул поводья, резко остановив коня.
– Я ненавижу тебя Гарсия! Ненавижу! Будь ты проклят! – возопил он.
Риккардо тяжело дышал, сердце его учащённо билось. Немного успокоившись, он слегка пришпорил коня и тот неспешно тронулся с места.
До Энкарнасьона у него было достаточно времени, дабы обдумать свои последующие действия.
– Открыто выступать против Гарсии – чистое безумие… – размышлял он вслух. – Его ублюдки прикончат меня из-за угла… И Джованна достанется какому-нибудь худосочному родовитому гранду… Надо действовать хитростью… А для этого усыпить бдительность дель Гарсии. Этим я и займусь завтра…