Гольцы
Шрифт:
Я вам расскажу о моих исследованиях в области гипноза, Никита Антипович, — заговорил он снова, выливая в кружку остатки вина и подавая Никите. — Об исследованиях, основанных на глубоком изучении древних книг. Любопытная вещь! Поддается человек гипнозу, власти внушения, и все ему в состоянии транса — что значит потери воли над действиями своего тела, — кажется так, как приказывает внушающий… Конечно, могут случаться внушения и без усыпления, и подобные внушения еще более назидательны и чудоподобны. Пользуясь своими исследованиями, проделал я, Никита Антипович, интереснейший опыт.
Лакричник распахнул пиджак и вытащил из внутреннего кармана новую бутылку. Никита беспомощно махнул рукой.
Жара, Геннадий Петрович, — еле вымолвил он, — не стоило бы пить-то. Крючья не поставить.
Поставим, Никита Антипович, поставим. Чем их лучше наживлять: пескарями или хариусами?
Харюзком лучше — пуще в воде блестит, налим дальше видит.
Меж тем солнце опустилось за крыши домов. На улице, за оградой, клацали копыта коров, дробно стучали по затвердевшей земле тонкие овечьи ноги, блеяли отставшие ягнята, — скот выгоняли па ночное пастбище, на острова, еще не опаленные солнцем.
Никита встал, перетряхнул лески и, довольный своей работой, сказал Лакричнику:
Я так думаю, Геннадий Петрович, пора пойти к реке. Лучше засветло бросить удочки.
Пойдемте, — согласился Лакричник. — Наживлять у реки будем?
У реки.
Они вышли со двора и бурьяном, росшим позади усадьбы, спустились к реке.
Берега обсохли. Плоские, обмытые водой камни теперь были подернуты пленкой серого ила. Между ними, причесанные в направлении течения реки, бурели клочья речного хвоща.
Нетвердо держась на ногах, Никита нацепил на крючок живого хариуса и, сильно размахнувшись, бросил свинцовое грузило. Рыбка блеснула в воздухе и скрылась под водой,
— С богом! — напутствовал ее Лакричник. Никита хихикнул и выругался.
Вы что, Никита Антипович? — изумленно спросил Лакричник.
— Он, налим, на матюги лучше идет. Старинная при-
мета.
В это время во двор вошел Иван Максимович. Хозяйским глазой окинув постройки, он прошел в дом. С улицы ставни были закрыты, в дальних комнатах было темно.
— Никита! — позвал Иван Максимович в прихожей. Ответа не последовало.
Чиркнув спичкой, Иван Максимович отыскал следующую дверь. В углу стояла простенькая деревянная кровать, накрытая одеялом из разноцветных клинышков. В нос ударило запахом вина, под кроватью шарахнулась мышь.
Вот подлец, — сказал Иван Максимович, бросая спичку на пол и старательно затаптывая ее ногой, — напился и ушел куда-нибудь. Бросил дом без присмотра… — Он постоял задумавшись. — Этак ведь все может случиться… Глухо, пустырь…
Василев обошел все комнаты, громко крича: «Никита!» — вернулся снова во двор, присел на лиственничный чурбан под навесом и долго рассматривал дом.
Да, Гурдус больше не даст, — решительно заключил он, щелкнул тросточкой по голенищу сапога и быстро вышел на улицу.
Сгущались сумерки.
Через полчаса после его ухода с реки вернулись Никита с Лакричником.
Что такое aqua fontana? — говорил Лакричник, поддерживая Никиту под руку. — Это, Никита Антипович, по-русски будет просто: вода сырая. Так вот, налил я ему в склянку aqua fontana и говорю: «Принимайте перед едой три раза в день по десять капель». И деньги с него получил, рубль с полтиной, лекарство, дескать, редкое, дорогое, из чудодейственного корня женьшеня приготовленное. Из Тибета его по дружбе получаю.
Мать честная! — воскликнул Никита. — И вылечился?
В две недели. Sanus est, что значит по-русски — выздоровел. Теперь вы видите, Никита Антипович, какова целительная сила внушения. Был и такой случай, когда при двойной дозе натрий сульфурикум оказывал действие обратное, то есть закрепляющее. При этом пациенту, страдающему расслаблением желудка, мною говорилось, что дается лекарство вяжущее. И, веря в силу лекарства, человек излечивался средством противопоказанным. Ныне, сожалею об одном, что все опыты приходится проводить при явном противодействии Алексея Антоновича, в большинстве своем тайно, крадучись, что унижает достоинство исследователя.
Я, Геннадий Петрович, ослабел, — нетвердо сказал Никита, — вы меня, старика, простите, спать хочу…
Не откажусь и я, прилягу, если позволите.
Укладываясь спать на одной постели, они долго торговались, кому из них лечь к стене и кому с краю. Наконец-таки Лакричник убедил Никиту, что ему, как хозяину дома и как старшему годами, следует лечь к стене.
В ином случае, — заявил Лакричник, — в ином случае я, Никита Антипович, вообще не лягу, буду сидеть всю ночь на полу.
Никита спорить больше не стал. Его томил сон, выпитое вино свинцом расплылось в голове и давило нестерпимой тяжестью. Он, с трудом двигая руками, стащил вымокшие на реке ичиги, разбросал по полу для просушки портянки и, забравшись под одеяло, тотчас засвистел носом.
Лакричник помешкал немного, сидя на полу у кровати, потом тоже стал раздеваться.
Ночь опустилась над городом. Дневная духота не прошла и, казалось, стала еще тяжелее, плотнее. Накаленные солнцем крыши, стены домов, заборы, охлаждаясь, источали режущие запахи краски, смолы.
У полотна железной дороги все время слышался неясный шум.
Лакричник проснулся от сильного приступа тошноты. Он посидел несколько минут, свесив ноги и стиснув руками голову, а потом, чувствуя, что тошнота не проходит, встал и, цепляясь за стенки, вышел во двор. Ему сразу стало легче. Осторожно ступая босыми ногами по колючему мусору двора, он прошел под навес и улегся прямо на землю.
В забытьи Лакричнику показалось, что брякнула щеколда и по двору прошуршали легкие шаги. «Никиту Антиповича тоже рвет», — с удовольствием подумал он и хотел позвать его к себе под навес. Но вместо этого у него вырвался хриплый, испуганный крик. Крыльцо дома и переднюю стену сеней вдруг широкой полосой охватило высокое легкое пламя. Желтые языки разбегались по карнизу под Kpbinieii с невиданной быстротой.
Лакричник вскочил и в тот же миг увидел, как в открытую калитку, пригнувшись, выскочил человек. Фигура его показалась Лакричнику знакомой. Растерявшись и не зная куда сначала броситься, он несколько секунд прыгал на месте, придерживая кальсоны рукой, а потом завопил: