Чтение онлайн

Петруха стремился улучшить породу своих лошадей и на лето брал на отгул, на пастбище, в свой табун жеребца худоеланского богача Курганова.

Топор в головки брось, не забудь, — сказал Михаила Клавдее, подтягивавшей чересседельник у последней запряжки. — В тайгу, в бездорожье, язви его, едем.

Бросила, — ответила Клавдея, прихлестывая к оглобле подбойку.

Ну, где он, хозяин наш? — подул в озябшие кулаки Михаила.

Догонит, — кутаясь в дошонку и падая в сани, сказала Клавдея. — Отворяй ворота. Поехали.

Скрипнули ворота. Запищали примерзшие к снегу полозья саней. Лошади с места тронулись рысью. Над околицей светлыми проколами в черном небе сияли Три зорьки — пояс Ориона.

До Кирейского луга дорога была торная. Здесь возили сено. Лошади, потряхивая наборной сбруей, весело отфыркивались. Петруха верший ехал сзади. Кургановский жеребец, туго примотанный ременным поводом к дуге, толкаясь жирным боком в оглоблю, бежал рядом с передним конем. Диковатому жеребцу на шею накинули еще аркан из кованой железной цепи.

С Кирейского сворота дороги не стало. Лошади побрели шагом, разбрасывая копытами в стороны сухой снег. Лоснящиеся крупы дымились потом. Восток наливался серым рассветом, гасли последние звезды. Мороз больно покалывал щеки.

Проехали Муксутский — крупный, желтый в вершинах — бор. Проехали кряжистый, увешанный клочьями серого моха ельник. Слева низкими островами среди унылого болота потянулся чахлый болотный сосняк — мар. Вдали, направо, отлогой возвышенностью протянулись Семилужки. Подковы лошадей под снегом стучали в ледок. Петруха вдруг махнул шапкой.

Стой!..

Михаила натянул вожжи. Лошади остановились. Петруха медленно сполз с седла и ничком упал в задние сани. Михаила и Клавдея бросились к нему.

Ты что? Что с тобой?

Ой! Ой! Давит! — схватил он себя за бок, вздрагивая и кутаясь в доху с головой.

— Так что тебе? Снегу дать? — наклонилась Клавдея.

Ничего. Ладно. Езжайте. Может, иройдет.

К сену пробились в полдень. Летней радугой очертился в морочном небе широкий сияющий круг. Солнце холодным пятном отметилось в середине. Примета — к морозу. У тропы чернело зимовье — охотничья избушка с крошечным прорезом-окном в одно бревно. Стекло закоптилось сажей и пылью. Сколоченная из колотых плах, дверь перекосилась и оттопырилась. На порог намело сугроб снега. Четыре огромных зарода сена торчали направо, между берез, на лугу. Петруха, лежа в санях, глухо стонал. Остановились у избушки.

Может, чаю тебе скипятить, Петруха? — участливо тронув его за плечо, спросила Клавдея. — Прогреешься, скорей отойдешь.

— Согрей. И вы почаюете. Работа веселее пойдет. Клавдея набила снегом котелок и понесла в избушку.

Михаила помог Петрухе подняться. В избушке было холодно и грязно. Костер горел на каменушке посреди зимовья, дым уходил вверх, в волоковое оконце. Стены просмолились копотью. В углу, на козлах, были настелены из тесаного заплотника нары. С потолка свешивалась облепленная сажей, как инеем, толстая паутина. На полу щепки, птичьи кости, гнилая, трухлявая солома.

Клавдея несколько раз добавляла свежего снега в котел, пока он не натаял полный. Тогда она больше подбросила сучьев в огонь, и вода у стенок забелилась мелкими пузырьками.

Не доехать мне в Худоелань, — сказал Петруха, лежа навзничь на нарах, — да с этим чертом жеребцом. Захлестнет дорогой. Поезжай ты, Михаила. Дорогу знаешь?

Как не знать! — откликнулся Михаила. — Не впервой.

Отведешь жеребца Курганову. Благодарность мою передашь. Скажи: опять в нагул на лето Петруха просит.

Скажу.

А как же с сеном? — спросила Клавдея, откалывая ножом пласт кирпичного чая.

Подсоблю навьючить. Уеду потом, — сказал Ми-хайла.

Не доберешься к ночи, — заметил Петруха, — на зверя можно наскочить, волков за Мутом бродит уйма. Напугают коней — погибель. Без тебя наложим, с Клав-деей. На возу, может, устою.

Как хочешь, — согласился Михаила. — Мне-то днем лучше доехать. В сумерки, чего доброго, и тропу утеряешь, следу-то ведь по ней нет ни единого.

То и есть, — махнул рукой Петруха. — Ладно. Езжай сейчас. Обойдемся. Воза класть будем небольшие, дорога мягкая. Чаем согреюсь — подымусь.

Да мы-то успеем ли к вечеру домой вернуться? — засомневалась Клавдея. — Душа у меня не на месте. Очень уж Ильча утром был плох.

Вернемся, — успокоил Петруха. — Скоро там чай у тебя?

— Готов. Калачи подмерзли, растаю. Напились чаю. Петрухе полегчало.

Колет в боку, — жаловался он, — а тянуть перестало.

Михаила прикрутил "К задней луке своего седла курга-новского жеребца и сел на коня.

— Так и вали по мару, — показал ему Петруха. — На троне во мху глубокий провал. А там ельник обойдешь справа и краем болота езжай до Айнских кунгуруков.

Знаю, ездил, — кивнул головой Михаила и махнул поводом.

Позади подвод канавой рассыпался снег.

Ну, едем, что ли, к зароду? — спросила Клавдея.

Едем, — привалился боком к отводине саней Петруха.

Клавдея, натуживаясь, поддевала деревянными вилами лохматые пласты душистого сена и сбрасывала вниз, на сани. Петруха принимал.

Поменьше бросай, Клавдея, — просил он, едва перебирая руками, — видишь, поднять не могу. Потоньше рви пласты.

Мучительно долго накладывали первый воз. У Клавдеи зазябли ноги. Петруха, спустив бастрык в передок, чуть не выронил его из рук, пока Клавдея захлестывала

веревку.

Ну, наложим мы с тобой! — недовольно качнула головой Клавдея. — Лучше буду класть я одна, ты не мешайся.

Что ж, не от меня болезнь, — отозвался Петруха — Ильчу небось жалеешь, а меня нет.

А ты его жалел? Меня жалел? — гневно блеснула глазами Клавдея.

Не болел сам — в чужую болезнь не верил, — потупившись, сказал Петруха.

Вот то-то, — смягчилась Клавдея, — потому и говорю: сиди, не утруждайся. Справлюсь одна.

Петруха, согнувшись, ушел в зимовье.