Чтение онлайн

Она была вашей возлюбленной?

И это вам ни к чему. Про Устю вы меня не расспрашивайте.

Отчего же? Для нас иногда и случайная деталь дает многое. Расскажите.

Все я рассказал.

— Осталось неясным, кто такая Устя. Павел опять промолчал.

Ответите?

Нет.

Прокурор поклонился присяжным.

У меня вопросов нет. Председательствующий встрепенулся:

Подсудимый Павел Бурмакин, теперь признаете вы себя виновным в убийстве Степана Суровцева?

Зал притих и настороженно ждал ответа.

Нет, не признаю, — коротко ответил Павел. — Меня Митрич обокрал.

Ишь ты, его! — не выдержал кто-то. — Засудят ни за что человека! Видать, обокрали его же, а дело вон как повертывают!

Сказал бы им все про Устю какую-то.

Павел услышал эти слова, повернулся, пристально посмотрел в народ и, горько усмехнувшись, пробормотал:

Кому рассказывать?

Начались прения сторон. Прокурор говорил долго и азартно. В конце своей речи было сбился и почувствовал, что допустил оплошность. Заявив, что замалчивание Павлом чрезвычайно важных для следствия моментов лишний раз подчеркивает виновность подсудимого именно в заранее обдуманном преступлении, он добавил:

Господа присяжные заседатели! Давайте на минуту признаем, что Бурмакин правильно излагал обстоятельства гибели Суровцева. Но разве от этого одной вдовой стало меньше? Разве от этого Степан Дмитриевич Суровцев появится вновь среди нас? Нет. Он мертв.

Мы признали, согласились, что Суровцев действительно утонул в пороге. Кто такой Павел Бурмакин? Лоцман. Он берется провести лодки с товаром, с людьми через бурные пороги. Но вот опрокинулась лодка. Люди тонут. Вокруг бушует грозная стихия. Спасения нет. Так он, опытный, сильный пловец, спасается сам, а его слабый товарищ тонет. Убийца! Без искры человеколюбия! Откуда эта слепая ненависть к своему ближнему? Какие истоки питали ее? Суровцев был богаче Бурмакина, и это определило его судьбу в грозную минуту.

Повторяю — я согласен. Я признал все объяснения Бурмакина. Он говорил сущую правду. Но разве от этого преступление стало меньшим? И наказание должно быть менее строгим? Павел Бурмакин виновен в убийстве! Это все. Остальное — дело вашей совести. Помните, что к правосудию взывает душа убитого, слезы обездоленной вдовы.

Опускаясь на стул, прокурор заметил, что защитник слегка улыбнулся. Повеселели лица присяжных. Черт возьми! Видимо, он чересчур расцветил свою речь и, кажется, напрасно признал объяснения Бурмакина правдоподобными.

Остаток времени, пока говорил защитник и совещались присяжные, прокурор ощущал сильную досаду и беспокойство. Решалось будущее…

Приговор его успокоил: двенадцать лет каторжных работ.

Мезенцева присяжные оправдали за отсутствием улик.

Не считаясь с запретом мужа, Клавдея все же решила опять сходить в город, проведать Лизу. Но в тот день, когда она стала собираться в дорогу, на дворе визгнули ворота. Клавдея выглянула в окошко. Въехал верший Егорша. Держа в руке повод, он вел Каурку. С седла бессильно свешивался Ильча. Клавдея застыла у окна.

Эй, хозяйка, — крикнул со двора Егорша, привязывая лошадей под навесом, — бери мужика!

— Иленька, Иленька, — бросилась к навесу Клавдея, — голубчик ты мой!

Отвязывай его скорей, Клавдея, — прикрикнул на нее Егорша, — не застыл бы он! Вольно уж везти его было неспособно.

Клавдея раздела мужа, обтерла теплой водой, уложила в постель. Ильча редко и хрипло вздыхал.

Егорша рассказал, как он три дня дожидался Ильчу на таборе, как в четвертый день, смекнув, что с ним случилось неладное — было раз, блудил мужик в тайге и до этого целую неделю, — оседлал коня и поехал искать. Нашел он Ильчу в распадке, без памяти. Кругом снег был изброжен, — должно, в жару соскакивал Ильча, метался по тайге. Не погибать в лесу живой душе, пришлось Егор-ше бросить промысел, вывезти Ильчу домой.

Клавдея просто сказала:

— Спасибо, Егорша.

Шестнадцать дней пластом пролежал Ильча в постели. Клавдея не отходила от него, поила брусничным соком, держала на лбу завернутый в полотенце снег. Ильча горел. Силился вскочить, сбросить одеяло, кричал непонятные слова, в чем-то оправдывался. Лицо посерело, глаза глубоко запали внутрь. Крошки хлеба в рот не взял Ильча за шестнадцать дней. В ночь на семнадцатый день он притих. На лбу выступили капельки пота. Клавдея плотнее прикрыла его одеялом. Ильча заснул.

Прошла зима. На крышах повисли длинные сосульки. В полдень, разогретые солнцем, они обрывались капелью. Принюхиваясь к первым весенним запахам, тянувшимся с поля, в оградах мычали коровы. На елани бормотал любовные сказки ранний косач. По дорогам, подтаявшим и осевшим, протянулись коричневые навозные полосы. Пестрые сороки, подпрыгивая, как на пружинах, бегали по ним, выискивая себе корм. Голуби радостными стаями носились над крышами села.

Настала весна. Обнажились на елани черные пашни. Узкими лентами на буграх зеленели кустистые озими. Гусиным гомоном наполнялись ночью поля и берега Уды. Свистя острыми крыльями, вниз по реке проносились стайки белозобых гоголей и круглоносых крохалей. На болотах курлыкали журавли. Муравьи прилежно копошились на слежавшихся за зиму кучах. На лугах блестели огоньки палов. Сизый дым спускался в низины. Бабы выгоняли скот на подножные корма. Лошади и коровы жадно скусывали рыжие, засохшие верхушки прошлогодней травы.

Клавдее выгонять на пастбище было некого.

По пустому двору печально скакал колченогий Соболько: кончик лапы у него отгнил, отвалился.

На приступках крыльца, закутавшись в старую доху, сидел желтый, как осенний лист, Ильча. Он закатывался в долгом, надсадном кашле. Сам ходить Ильча не мог, не держали ноги; его водила под руки Клавдея.

— Эх, на солонцы бы теперь! — бормотал он посиневшими губами. — Земля отмякла. Зверь ладный. Днем на зеленые мысы идет кормиться свежей травой, а ночью — солонцы лизать. Дни-то, дни какие! Хоть бы малость по-легшало, до тайги бы дойти! Может, господь послал бы добычу… Кха, кха, кха… Ой… ой… Господи, иссох-то я как! — разглядывал он худые длинные руки. — Куда с них мясо делось? Одни кости винтовку не сдержат.

Во двор вошла Клавдея. Она ходила в Кушум — соседнее бурятское село, позвать шаманку. Солонецкие, русские знахарки все побывали у Ильчи. Шептали на заре утренней и на заре вечерней, брызгалп с уголька и кропили святой водой, всякой — и пасхальной и крещенской. Топили багульником баню и парили Ильчу крапивой. Поили троелнсткой, растирали муравьиным спиртом, смешанным с салом. Ничего не помогало. Ильча хирел все больше.

^Шаманка, которую привела Клавдея, была еще не старая женщина. Черные глаза больно кололись сквозь узкие, косо разрезанные щели над смуглыми плоскими скулами. Губы у нее были втянуты, так что рот казался просто глубоким шрамом. Лоб туго повит широкой черной повязкой. С плеч свесился потертый козий балахон. Шаманка тяжело посмотрела Ильче в глаза. Он не выдержал и потупился.