Чтение онлайн

Да. Но неверным оказалось и то и другое.

Ну, а что же верное?

Доказывать. Доказывать силой убеждения.

Так ведь они же сперва это и делали!

Не представляя себе ясно, чего именно хочет народ. И получалось неубедительно. Так они от народа и отдалились и решили все взять на себя.

Если будете и теперь только лишь убеждать — и теперь ничего не получится.

Нет, Анна Макаровна, есть разные пути убеждения, и наилучший из них — через просвещение народа. Люди нашего времени вообще более гуманны и все противоречия между собой могут решать, не вступая непременно в кровавую борьбу, — заявил Алексей Антонович. — Если хотите, давайте разберем последовательно и сначала…

Нет, нет, я не хочу, я сдаюсь, — простодушно сказала Анюта, — вы такой образованный, что мне просто стыдно спорить с вами. Я сперва сама подумаю.

Они спустились с Вознесенской горы и подошли к перевалу через Мольту. Здесь тропинка отходила куда-то влево, и подниматься в гору надо было теперь без дороги. Высокий, темный, стоял лес. Подопревшие сучья, покрытые многолетним слоем хвои и засохшей травы, трещали и лопались под ногами. Круглые моховые прогалины, где не успели еще разрастись багульники и голубичники, были густо усыпаны сосновыми шишками. Анюта выбирала наиболее крупные и тяя{елые и, смеясь, бросала ими в Алексея Антоновича. Тот ловко увертывался или ловил шишку на лету, и тогда, замерев, Анюта вскрикивала — она-то знала, что Алексей Антонович не промахнется.

Так, пробираясь через заросли ольховника и бурелом, перебегая от полянки к полянке, они поднялись на вершину Мольты и тихонько стали спускаться по южному склону. Здесь, куда ни взглянешь, вся эемля туманилась розовым светом. Тонкий, ни с чем не сравнимый аромат растекался по лесу. Анюта, пунцовая и от беготни и еще оольте от томившего ее и непонятного ей волнения, наломала хрупких ветвей цветущего рододендрона, украсила ими волосы, приколола на грудь и, обрывая розовые лепестки с оставшихся веточек, подбрасывала вверх. Снежинками кружились они в воздухе и опускались на плечи; падали к ногам.

Мои любимые цветы, — сказала Анюта.

Мне больше нравятся другие, — отозвался Алексей Антонович.

Какие же?

Анютины глазки.

Она густо покраснела и ничего на это не ответила.

Какая вы милая, какая вы красивая сегодня! — вырвалось у Алексея Антоновича.

Анюта покраснела еще больше, но быстро справившись с охватившей ее радостью, она тряхнула головой и бойко ответила:

Не только сегодня, я всегда такая!..

Да, пожалуй, всегда, — тихо, едва слышно, проговорил Алексей Антонович.

Анюта отвернулась. Ей стало стыдно за свои слова. Слишком дерзко и вызывающе они прозвучали. Надо было поправить их, что-то сказать такое… чтобы не подумал Алексей Антонович… чтобы… ну, как-то… Она запуталась в мыслях окончательно, и наступившая минутная пауза показалась ей бесконечной.

Ну, когда же вы мне расскажете про Паклина? — досадливо вырвалось у нее.

Она сердилась на себя, а вышло так, что крикнула на Алексея Антоновича, и от этого ей стало еще более неловко. Но Алексей Антонович этого не понял. Ему показалась странной внезапная перемена в настроении девушки, он удивленно посмотрел на нее и неуверенно заговорил:

Да что же вам рассказать? Ведь то, что я знаю, скорее всего легенда. Пожалуй, послушайте. Был он, говорят, из крепостных самого графа Аракчеева. И к слову ли это только, или в самом деле так бывает, но будто бы Паклин и пятаки медные зубами перекусывал, и кочережки железные узлом завязывал, и чуть ли не сваливал быка ударом кулака в лоб. Управлял же у Аракчеева одним из его поместий немец, великий любитель муштры и маршировки. И за какую-то там оплошность на ученье приказал однажды этот немец-управляющий всыпать

Паклину триста шпицрутенов. Экзекуцию тот вынес, а когда она закончилась, сложил пяток шпицрутенов, тут же, V всех на глазах, аккуратненько стянул их какой-то веревочкой и вытянул этим пучком по спине управляющего Перебил позвоночник, словом, как говорят в народе, вышиб Ъразу дух у немца. Вот. И пошел на вечную каторгу.

Так какой же он разбойники — изумленно спросила Анюта.

Это после. Да… Пошел он в ссылку парнем молодым, этак лет двадцати. А у парня молодого и зазнобушка была, как водится. Паклина по этапу направили в Нерчинскую каторгу, а зазнобушка сбежала — и следом за ним. Крепостной беглой девушке искать, догонять партию кандальников очень трудно было, и след милого она потеряла. Забрела на Кару, с Кары — в Горный Зерентуй, из Зерентуя — в Акатуйскую каторгу. А в скитаниях годы и годы шли. Приняла она на себя кличку Марьи Непомнящей. А через много лет дошел слух и до Паклина, что ходит, ищет его возлюбленная. А где она, в каком краю тайги сибирской, никто объяснить не мог. И тут свершил Пак-лин свой первый побег из Нерчинского централа. Да неудачно. Сразу попался, и заковали его в двойные кандалы и с ядром чугунным еще. А Марью Непомнящую тем временем, как бродяжку, засадили в тюрьму. Начальство же, удобства ради, внесло ее в списки вечных каторжников и приписало к Акатуйской каторге.

Что же, так они и не встретились?

Слушайте дальше. Паклин, как ни закуют его, разбивает кандалы и бежит снова. Раз, другой, третий, четвертый… А на каждый побег год да два уходит, не так это просто делается. Словом, прошло еще лет двадцать — двадцать пять, и Паклин из молодого да ладного молодца превратился в бородатого мужичину, с клеймом на лбу, исполосованного рубцами и шрамами. И Марья Непомнящая тоже юность и красоту потеряла. Но честь свою женскую, несмотря ни на что, сохранила и осталась по-прежнему другу своему верна. А Паклин бежал меж тем уже в седьмой раз. В предыдущие побеги обошел он все соседние рудники, все поселения — в этот раз пришел на Ака-туи. Как там они встретились, как узнали друг друга — это история особая, но бежали с Акатуйской каторги Уже вместе.

Слава тебе, господи! — облегченно воскликнула Анюта. — Как я рада! А я думала, что так они и не встретятся.

Да, встретились. Только радость-то оказалась н долгая. Беглым каторжникам не все пути открыты, дл них одна своя дорога — тайга непроглядная. Заболел на пути Марья Непомнящая. Тяжело заболела. А круго тайга, тайга, ни души человеческой. Осень глубокая снег, слякоть, сырость везде. И даже поесть больной кроме орехов кедровых и брусники, нечего. И не может вовсе идти она. Да и куда идти? Только бы подальше о проклятой каторги! Марье все хуже и хуже становится. Вероятно, воспаление легких схватила в сыром и холодном лесу. И несет ее день, другой и третий, как ребенка, на руках Паклин. Сам отощал, качается от усталости, но силой воли держится. Знает, что подходит к Шиверску Марья же совсем задыхается. И решил он тогда выйт на тракт, подъехать с попутной подводой и найти для Марьи в городе доктора. Стоит с женщиной на руках, видит — мчится тарантас, парой запряженный. Опустил он Марью на дорогу, сам навстречу пошел. Остановил тарантас, схватился за вожжи, — кони пляшут что беше ные, — просит седока довезти до города больную жену «А ты кто такой?» — спрашивает седок. «Я, — говорит Паклин, — беглый каторжник. Вот бежим с женой, да заболела она. Увезите, прошу». — «А ты знаешь, с кем ты разговариваешь? Я купец… (фамилию Паклин не расслышал) и беглым каторжникам не потатчик. Видел это?» Выхватывает из кармана револьвер — и прямо в грудь Паклину. Тот замахнулся рукой, но купец в это время выстрелил.

Ой! — вскрикнула Анюта.

Паклин вожжи выпустил, кони рванулись, понеслись… Ну, а когда очнулся Паклин, — пуля ему навылет" плечо пробила, — купца и след простыл. Подошел к Марье — та лежит мертвая, колесами голова размозжена…

Боже мой! — закрыла лицо ладонями Анюта.

И стал Паклин только после этого разбойником. Обосновался здесь вот, под Мольтой, в пещере. Возле нее жену свою похоронил и стал за купцами охотиться, все искал того.

Ну, и нашел?

По народной молве, не нашел. А что тут вообще что правда и что неправда, трудно сказать. Был он впоследствии не один, собралось вокруг него еще человек шесть.