Чтение онлайн

— Степа, у Марьи-то ребенок будет.

— Дура… Я что, семилетний, не вижу, что ль!

— Делать что будем?

— Родить…

— Охальник, слова доброго не вытянешь. — И обиженная Аграфена взялась было дошивать Борьке рубашку, но какое там шитье, когда иголка в руках дрожит.

— Степа, ума не приложу. Девка-то наша… — И, закрыв лицо руками, заревела. — Извелась я вся… головушка моя бедная. Побранила бы, и легче бы стало, да как бранить-то: дочь родная! Спросить не могу.

Степан ворчал:

— Пропало бабье трепало, все вытолкнуть из семьи скорее хотела, корыстолюбка.

— Жалеючи я…

Но и Степану было тяжело, хотя принял он все с полным смирением: «Грех на виду, под лавку не сбросишь, да и к чему…»

— Перестань, Груша, житейское — оно не постыдное.

И Марья и Аграфена боялись открыться друг другу. Аграфена, не зная сама чего, выжидала. Марья читала в ее глазах постыдный страх и тревогу, но молчаливо выдерживала взгляд — она приготовилась ко всему.

Даже Борьке все стало ясно. По секрету он сказал Марату:

— Марья-то наша рожает…

— Ну?

На сомнения Марата он горестно покачал головой:

— Без мужа рожает. Кто? — неизвестно. Мамка извелась и меня в угол теперь не ставит.

Марья гордо держала голову. А один раз даже резко осадила Сережу:

— Ну чего пятишься? Живота моего испугался?

А все оттого, что Марья ждала насмешки, осуждения в глазах других, иного отношения к себе. А этого не было, все словно понимали ее.

Но однажды Марья зашла к Сереже; она была веселая, с еще более подурневшим лицом, но светлыми, чистыми глазами.

— Я на минутку, сейчас спрошу и пойду. — Марья немного заалела, но села. — Сережа… достань мне вон ту книгу, говорят, интересная… — И запнулась. Побледнела. Схватившись за живот, заорала неестественным, дурным голосом.

Сережа выбежал на лестницу: ну куда ушла тетя Груша?!

Борька поднимался домой, весело насвистывая.

— Куда ушла мать?

— А я почем знаю.

— Найди, с Марьей плохо… Может, у Лабутиных? Она туда ходит… Живо.

Борька хотел что-то сказать, но поняв, кубарем скатился по лестнице.

Когда прибежала запыхавшаяся Аграфена, Марье стало легче.

— Соловушка ты моя… любушка ты наша.

С помощью матери Марья перешла к себе. Она еще была бледна, но уже улыбалась. В открытую форточку доносились залихватские слова: «Гармонь нова, сторублева…» Аграфена с горечью захлопнула форточку: «Нашли время».

— Мама, ведь я рожу, — вдруг сказала Марья.

— Все мы родим, на то мы и женщины.

В словах Аграфены чувствовалось полное признание своей вины.

— Но у меня нет мужа и не будет.

— Полно балабонить… А мы что, аль не родные?

Марья успокоилась. Аграфена вышла и позвала Сережу:

— Не мог бы, Сережа, сходить в магазин, я тебе скажу, что надо.

— Конечно, тетя Груша.

Дул ветерок. Покачивались хорошо принявшиеся клены, и листок с розовыми жилками, сбитый ветром, медленно кружился в воздухе, опускаясь на влажную землю.

Вечера бились в галочьей тревоге. Пахло укропом. Беспокойно вдыхая запах, Аграфена засыпала с трудом: все в раздумье. Но и сон был коротким. В поблекшей ночи просыпалась Аграфена. Степан посапывал, устало и безмятежно, по-детски раскинув руки. Босиком, тихонько ступала Аграфена по комнате. Марья спала, порывисто откинуто одеяло, вздымается тугой живот, лицо стыдливо прикрыто платком. Шлепает Аграфена в кухню, тяжело вздыхает: «Без милого и постелюшка не согреет. Каково? Обворованная жизнь получилась. За счастьем дочери гналась, а повернулось оно задом».

Открыла окно в кухне: холодный сумрак таял в ночи. Постояла, тихая и какая-то согнувшаяся. Прошла в коридор, к двери Сережи. Прислушалась. За дверью изредка вздыхает во сне Сережа. «Вот кому не могу простить его сволочничество… А чем не пара? Марья тихая; вся в сваху пошла, та, бывало, травы не всколыхнет, такая уж тихая. А гляди, попадет другая, вот та, что приезжала, — нахальна, одна на три тигра, прости господи…» Аграфена постояла и пошла. «Вот за доброту мою, пожалуйста, отблагодарили».

Наутро, в делах, Аграфена забывала о своих горестях. А тут к общим делам прибавилось еще это. Нужно было сходить по магазинам купить для маленького ребеночка все необходимое. Вот-вот должно случиться.

В пятницу Марью увезли в роддом. Поплакала Аграфена: куда денешься, вот оно, пришло.

Сам Степан с каким-то благоговением ходил в роддом, уж очень в последнее время ему было жалко дочку. Борька и то присмирел. Царила в котельниковской квартире небывалая тишина.

Доцветала в осенних прохладах девичья любовь, в клятвах и зароках; уходила, прощаясь с молодостью, на свадьбы, стягивалась узлами в семейное счастье. До смерти любила Аграфена свадьбы: и орать припевки, и плясать, и поплакать, провожая былую девичью лихость и свободу. Так уж заведено. Мечтала и на свадьбе Марьи поплакать и поплясать; и обидно было, что все не так получилось. И от людей стыдновато. Так ведь нажила. Помнила, как еще батя ее старшего брата поучал: «Ты, может быть, с ней два года за гумнами лазил, но пришла пора жениться — из головы выбей дурачество. Жениться надо разумно. Може, она и хороша и ладна за гумном, да бабой в семействе не может. В семействе, брат, другие качества нужны…» Не послушал тогда братуха, сбежал с хохлушкой из соседнего хутора, сбежал и пропал, а объявился перед войной — поздно, мать в могилу уже уложили. «А Марья в семействе ладна…»

И еще обидней: поделиться не с кем. Степан какой: «Ладно, не мели. Повесь замок на губах. И с ребенком выйдет. А не выйдет — ничего не потеряет».

Дня через три к Сереже прибежал сияющий Борька:

— Марья рожает… Мать ревет.

— Что она?

— А так — дура, как отец говорит. А вдруг, мол, роды ненормальные, а вдруг — мальчик, больно уж ей девочку хочется.

А вскоре Сережа узнал: родился мальчик. И назвали Мишей, в честь дяди, погибшего на фронте, того самого, что сбежал до войны с хохлушкой. Очень уж Марья настаивала, чтобы так назвали мальчика, — было у нее свое неоткрытое желание.

Степан сам ездил на машине в роддом, с цветами, присланными Марье с работы. Покупали подарки соседи, Сережа и тяжелый, смущенный и нескладный Андрей Петров; притащил он кучу громадных и ненужных подарков: игрушки для ребят лет на восемь, конфеты — их Марья не любила. Аграфена возилась с мальчиком и, украдкой поглядывая на Марью, думала: «А чем Андрей Петров плох? Простой парень… Глядишь— не захлестнет, какие подарки притащил! Неужто любит?..»

Сережа Марью не осуждал: «Смелая. А может, и хорошо для нее, что она так сделала. Замуж могла и не выйти, а теперь есть, по крайней мере, для кого жить. Без ребенка жизнь бесцветна. Надо обязательно кого-то любить и для кого-то жить».