Чтение онлайн

Облокотившись на железную решетку и ощущая холод, он зашептал кому-то доверительно и обидчиво:

— Тюльку ухлопали… Андрей — дрянь, нефть у меня на горбу, и обида гложет всего… А этот на Бадыгову пусть клепает сам… Балабанов в стороне. Балабанову не мешайте жить.

Пенкин явился домой поздно. Жена в китайском халате вышла из спальни, сонная, растрепанная, обдавая запахом духов:

— Опять?

— Нет, не опять. Как видишь, трезвый.

— Чаю?

— Не надо. Гизатуллин оказался из воска.

Жена все поняла:

— Что будем делать?

— Поменьше надо коврами запасаться да родных своих оделять, — зло сплюнул Пенкин, стаскивая сапоги. — На днях будет показательный суд. Вот и все.

— Ну, ты свидетель. Ты к Гизатуллину не имеешь никакого отношения… А затем товарищ Мухин, Федор Федорович, к тебе так расположен.

— Пошли вы с Федор Федоровичем подальше… Ведь были сигналы, основания — надо бы перевести его или даже снять. Голова чертовская, недодумала.

Жена села на кушетку и запрокинула голову:

— Ой, мне плохо!

— Выпей воды и не притворяйся.

Лето стояло жаркое и засушливое. Время для горкома и строительства горячее. Вопросы, не решенные за зиму, требовали своего решения. Но лето и жизнь ставили новые вопросы, важные и необходимые для города и нефти.

…Еще недавно горком был похож на улей. Пока обсуждался вопрос о совнархозах, шли горячие бои «за» и «против» — бесполезные бои, как считала Садыя — и пока пили чай в горкомовском буфете, ярые специалисты из министерства и некоторые из инженерии апеллировали в обком и горячо доказывали, что их поддержат выше, там найдутся «люди» и они, мол, дадут отпор всяким Бадыговым… Назывались всем известные имена, которые «раздавят, сомнут непокорных».

Но горком стоял на своем:

— Такая организация руководства строительством и нефтедобычей уже не удовлетворяет. Для промышленности нужна другая система. Ведомственные рогатки мешают работать. Дошло до чего? Чтобы отремонтировать трактор, ему необходимо совершить турне в Баку.

Но горкому отвечали «опытные» специалисты:

— Так надо. Это планирует министерство. У нас там ремзавод.

И вот Садыя в обкоме. За этот маленький период она часто наведывалась в Казань. Всякий раз, провожая ее на пароход, Панкратов шутил:

— Сами себе заботу нашли. Но с точки зрения пролетариата…

Он был одним из тех начальников, кто твердо поднял руку «за».

В обкоме, в отделе, Поляков Иван Кузьмич выкладывал перед Садыей кучу всяких бумажек:

— Вот сколько на вас пишут всякой чепухи, Садыя Абдурахмановна, даже грязью поливают… У вас усталый вид. Я рекомендовал бы вам в санатории… хотите, оформим.

— Седые волосы появились, что ж, но в санаторий не поеду.

Столяров Кирилл Степанович, насмешливо сдвинув брови, большие, лохматые, и разглядывая Садыю широко открытыми голубыми глазами, говорил другое:

— Да, вид у тебя, Садыя, усталый, но не едешь правильно. Дело надо довести до конца. У нас тоже здесь перепалка. Жмут. Тебе я могу сказать по секрету. Между нами. Вопрос острый. И для вас и для нас. И там, «наверху», он не определен. — Он сделал жест, и Садыя поняла, где это там, «наверху». — Он всех затрагивает; для всех ясно, что теперешняя дорогостоящая организация руководства промышленностью тормозит; нужны новые формы. Но есть кому и мешать: тот же Мухин все время сидит на проводе, как мышь перед мышеловкой, — сплошные указания сверху, и от кого — от самого заместителя… То-то.

Он потер рукой переносицу, слабо улыбнулся, в глазах его проглядывала усталость.

«Вам тоже нужен отдых», — подумала Садыя и встала.

— Ну, прощай, — сказал Столяров. — Ни пуха ни пера. Да, еще одно слово. У нас на бюро было жарко. Хорошо вы нас поддержали. Я на днях вылетаю в ЦК. Вопрос ставится ребром. И не только нами. Есть человек, который сумеет по-настоящему понять все, в целях укрепления нашей промышленности. Есть такой человек…

Из Казани она приехала нерадостная. Шел мелкий, какой-то противный дождь.

Через неделю ожидалось большое сражение. Партактив. Он состоялся в новом, только что отстроенном клубе нефтяников. Коммунисты с мест поддержали горком.

— Мы еще раз повторяем, — словно острием ножа резал Галимов, приехав с буровой, — нужны новые формы управления промышленностью.

Напрасно кипятились некоторые. От инженера Аболонского даже пар шел:

— Это приведет к анархии.

— Ишь ты, паутину ткет… любезный…

В коридоре Галимов взял под руку Балашова.

— Я давно хотел с вами встретиться. Понимаете, у меня там задание по дипломному проекту.

И, увидав у Сережи торчавший из кармана пиджака карандаш, вдруг чему-то усмехнулся. Прошел Аболонский, чисто выбритый, торжественный. Он весело похлопал по плечу Балашова.

— Если о жизни красиво говорить, можно отличиться.

Галимов насторожился: «Застрянет где-нибудь вот такая ржавая булавка и время от времени колет».

После партактива Садыя и Панкратов были в обкоме.

Мухин выглядел бледным, чувствовалась заискивающая нотка.

Садыя поняла: не взяло. А Столяров улыбался:

— На, Садыя, прочти. Скоро будет в газетах.

Пощупала Марья живот, ощутила биение живого и несладко улыбнулась. Еще для всех была загадка, а для нее все ясно, — с каждым днем она чувствовала, как округляется, прибавляет в весе. Уже складками платья не скрыть, и стала она чаще бывать в цветастом халате; Аграфена сначала не поверила, но не поверить было нельзя. «Неужто Марья?.. Грязную душу и мылом не вымоешь…» Волнение охватило Аграфену. «Ах, ты, мегера, какова: матери ни слова, все утаила…» Сильная и резкая Аграфена вдруг ослабла, словом обмолвиться боялась. «Как же это?.. Ничегошеньки не придумаю…» Сон оставил ее. Из рук все валилось.