Чтение онлайн

Я презираю и тех умных, хороших людей, умеющих работать, мыслить, творить, но неспособных постоять за себя, легко отдающих себя в когти этих стервятников… Я рада за Балашова. Он не побоялся: и Дымента не побоялся, и никого не побоялся. Вот таким и надо быть. Пусть авторское самолюбие каждого взбунтуется, пусть каждый из таких людей-специалистов поймет, что идти на фальшивое соавторство — это унижать себя, свой талант…

Садыя прошла на свое место, села.

— Я думаю, по этому вопросу мы примем особое решение.

С Дыментом вдруг сделалось плохо.

Садыя на цыпочках подошла к Марату: безмятежно раскинуты руки, в сонной улыбке застыло лицо; Славка, наоборот, зарылся лицом в подушку, волосы спутались, сам сжался калачиком, скомкал одеяло, простыню. Садыя поправила одеяло, некоторое время постояла в домашних туфлях на босу ногу: «Мои мальчики…»

На кухне охала тетя Даша. Садыя, шлепая, идет на кухню: — Ну зачем, тетя Даша? Я же сказала: сама на базар схожу.

— Эх, дочка, пора наша такая; чуть полоска светлая в комнатку проскочит, и уж на ногах. Ты думаешь, в молодость свою я не спала? До того охоча была, бранью и поднимали. Ночь-то с парнями пробродишь… — Тетя Даша задумчиво постояла. — Да что вспоминать! — И, подвязав фартук, сонно перекрестилась. — Коль на базар хочешь, иди. Сегодня воскресный день, ребятам пироги испечь. Уж больно Марат смешной, вчера целый день возле меня: да в чем помочь, тетя Даша, да что принести, тетя Даша? Славка не такой.

«Мои мальчики», — думает Садыя.

Утиной цепочкой тянутся на базар женщины: в пальто, в фуфайках, в шерстяных платках, в шалях, с перекинутыми через плечо хозяйственными сумками. Утренний заморозок большими пятнами румянца красит лица. Туфли, рабочие ботинки, сапоги с каблуками на подковках мелодично выстукивают по ледяной корке луж. Садыя поочередно прячет в карманы руки; кончики пальцев коченеют.

Утренняя свежесть бодрит. Чинно кланяются соседки, на ходу перекидываясь новостями.

— С балок вода пошла, мясо подорожает.

— Оно так. Дорога никудышная.

Садыя слушала домохозяек и сама иногда вставляла свое слово. О ценах, о городе, о хозяйственных делах ползет по цепочке разговор.

Базар только построили. В большие деревянные ворота, украшенные резьбой, втягивалась людская цепочка. Вползала и растекалась. Мясной павильон стоял прямо против ворот, а за ним — вправо, влево — теснились друг к другу десятки павильонов и павильончиков.

Садыя ходила от прилавка к прилавку, внимательно, поженски придирчиво приглядывалась к кускам яркого, с прожилками замерзшей воды и жира, мяса. Оно лежало перед ней, нарубленное ловкими ударами, примерно в одинаковом весе, и женщины, толпясь, торгуясь, порой выкладывали здесь семейные секреты и нужды, порой сплетничали, переругивались и сдружались, выдавая женское сердце, семейное счастье и семейные неполадки. Здесь перед Садыей всегда открывалось то, с чем люди не шли в горком…

Садыя бывала на базаре редко, чаще всего в воскресенье, когда не хотелось утруждать тетю Дашу и когда, истосковавшаяся за неделю по домашней работе, она порой целый выходной день занималась хозяйственными делами. Любила возиться, любила сама постирать на ребят, помыть полы, поворчать то на Славку, то на Марата: «Куда вас леший несет с грязными ногами, непонятливые; заставить вас дневалить через день, сразу все бы стало на место…»

Освобождалась Садыя от уборки только к вечеру; ложилась на диван отдохнуть и почитать книгу. Страсть к чтению осталась с девичества, разве в зрелые годы интерес к книгам стал более осознанный. Иногда она откладывала книгу и просто думала.

Всякий раз, сталкиваясь с женщинами на базаре, с соседками, знакомыми, она по их коротким фразам, по глазам, по выражению лиц этих добрых, простодушных людей читала их мысли. Это было нетрудно: женщины чаще всего открыты, доверчивы и по своему характеру наивны.

«Когда мы говорим о любви, радостях, мы часто забываем мелочи… — думала Садыя. — А ведь жизнь складывается из мелочей. Ведь и я была маленькая, непослушная, не понимала, и сейчас дети не понимают, и мужья порой не хотят этого понять… Сколько надо любви и мужества, — именно женского мужества, — чтобы в морозное иль дождливое утро вставать раньше всех, ложиться позже всех, недосыпать, слушать нарекания от мужа, детей — они больше требуют, да, требуют, чтобы все было чисто, наутюжено, вкусно, да еще с сердечной теплотой… Когда посмотришь на эту вереницу, на цепочку женщин, идущих на рынок, по магазинам, в то время когда город еще, по сути дела, спит, когда сыновья и дочери и их отцы в сладких снах… Ведь это только надо понять! Какая глубокая любовь движет во всем этом женщиной…»

Иногда ей было приятно услышать, что у кого-то родился сын, кто-то женился и счастлив, о хорошей любви и дружбе, о женской гордости, — ведь этим не пойдут в горком поделиться.

На базаре Садыя встретила свою знакомую, жену одного бурового мастера.

— Садыя Абдурахмановна, как я рада, что вас вижу…

— И я тоже…

— Мой муж получил премию, и сегодня у нас гости. Брат с женой и детьми, золовка, племянники мужа, товарищи по работе. Скважину закончили.

— Это двадцать первую? Поздравляю.

— Что, гражданочка, можно грудинку?

— Мне нежирное, — попросила Садыя, — грудинку…

— Вы, конечно, сегодня с мальчиками. Отдыхаете. А то приходите.

Свежий, зеленый, как бархат, лук пучками, редиска, полосатые огурцы, похожие на крендели, — все выращено в парниках. Хозяйки останавливались, сумки полнели, и не сходились уже на них светлые металлические застежки.

Садые надо было купить картошки и не забыть молоко. Для молока она взяла бидончик — недавно купила, возвращаясь на обед из горкома, в новом хозяйственном магазине.

Когда покупки все были сделаны, уложены, она спокойно вздохнула:

— Ну вот.

У ворот ее ждал Марат. Он стоял, боясь пропустить мать.

— Ты зачем здесь?

— Тебе ведь тяжело. Славка хотел, да тетя Даша меня послала.

По дороге Марат поспешно сообщил:

— А тебе, мама, уже звонили. Дымент какой-то.

— А, Дымент…

Дымент беспокоился с утра. Не успела Садыя раздеться, как снова звонок, и Славик, взяв трубку, позвал мать.

— Товарищ Бадыгова, я очень извиняюсь, я так взволнован. Вы должны понять, что мое соавторство вещь совсем случайная. Я только беспокоюсь о росте молодежи, и выдвижение Балашова не было продиктовано никакими другими мотивами, как моим уважением и любовью, то есть деловой любовью. Горком неправильно констатировал факт. Еще надо разобраться. Балашов нес в горкоме непростительную околесицу. Товарищ Бадыгова…