Фрося
Шрифт:
Фрося расцеловала спящих деток, выслушала последние наставления Вальдемара и ночью
отправилась пешком на вокзал.
Купила самый дешёвый билет в общий вагон без спального места, да и ехать то всего
каких-то четыре часа, и вместе с немногочисленными пассажирами вошла в холодный
вагон.
Сидя, в заставленном чемоданами, узлами и коробками тесном вагоне она уже
присматривалась к рядом сидящим, ища какого-нибудь похожего на еврея.
Кто знает, а вдруг уже сейчас повезёт и она сможет разузнать что-нибудь о той синагоге, и
чем чёрт не шутит, обретёт полезное знакомство.
Никого подходящего вблизи себя она не обнаружила и успокоилась, будь, что будет, и
прикрыла глаза.
Поезд, лязгая и дёргаясь, останавливаясь на частых остановках, ещё до света прибыл в
Вильнюс. Фрося вместе с остальными сошедшими здесь пассажирами потянулась на
выход. Выйдя из здания вокзала, она вдруг поняла, что совершенно не знает, что делать
дальше и куда идти.
Увидев милиционера, смело подошла к нему и спросила, не знает ли он, как найти в их
городе самую большую синагогу.
Служивый, на плохом русском языке указал в какую сторону идти и так подозрительно
посмотрел на Фросю, что той ничего не оставалось, как улыбнуться ему, и сказать, что
хочет наняться к евреям на работу.
Тот покачал головой и посочувствовал, что далековато, мол, топать, синагога находится в
старом городе, и лучше до неё доехать на автобусе или такси.
Денег на такси у Фроси не было, а автобус ещё не ходил,
И она смело пошагала в своих растоптанных валенках по замёрзшему, едва
просыпающемуся неизвестному городу.
Фрося смело шла в ту сторону, которую ей указал милиционер, с уверенностью, что всё у
неё получится, как надо.
Идя по узкому тротуару, она крутила головой, обращая внимание на то, что в Вильнюсе
совсем не ощущается недавнее окончание войны.
В этом она убедилась позже ещё не раз, не увидев на улицах многочисленных безногих
инвалидов на грохочущих по мостовой колясках, трясущихся с похмелья у пивных или
просящих милостыню слепых, одноруких и одноногих, и просто контуженных с
выпученными глазами, и открытыми ртами с пеной на губах.
Таких было много даже в их маленьких Поставах.
Просящих милостыню она всё же увидела, располагающихся на свою унизительную
работу на ступеньках ведущих к входу в костёл, в который Фрося и зашла.
Внутри величавого храма ещё никого не было.
Она опустилась возле боковой загородки на колени и истово помолилась святой деве
Марии, прося о помощи, и поддержке в трудном её деле.
Положив последний крест, зашагала дальше в нужном ей направлении.
По дороге стало попадаться на встречу всё больше и больше людей, и она почти у
каждого спрашивала, как быстрей дойти до цели её путешествия.
Но далеко не все откликались на её просьбу, брезгливо морщась, слыша русскую речь.
Видя это, она перешла на польский и стало полегче, знавших и с удовольствием
отвечающих на польском языке было гораздо больше.
Когда уже совсем рассвело, она по узким улочкам старого Вильнюса подошла к
неприметному зданию, стоящему в глубине двора, это и была синагога.
По одному, парами и группами туда заходили люди, сплошь мужчины, в странных
шапочках, а у некоторых от ушей развивались на ветру длинные кучерявые пряди волос,
что даже несколько позабавило Фросю.
К этому времени она так намёрзлась, что забыла все наставления Вальдемара, не спешить
и приглядеться, и смело подошла к первому попавшемуся еврею:
– Скажите уважаемый, я могу пройти внутрь вашего храма, мне очень надо поговорить с
вашим священником?...
Рассерженный еврей замахал руками, забрызгал слюной и крикнул ей в лицо:
– Гей авек фун дамент а сикшэ!...
–
Нет, она не поняла, что ей сказал рассерженный человек, но догадалась, что хода в эту
синагогу ей сейчас нет.
Надо действительно походить и приглядеться, с наскоку не получится.
Прошло несколько часов, Фрося окончательно замёрзла, ходя взад вперёд и кругами
возле синагоги, хотелось очень кушать, и в туалет.
Вдруг наружу стали выходить евреи, шумно что-то обсуждая, смеясь и переругиваясь на
непонятном для Фроси языке.
Она увидела вышедших трёх на вид весьма респектабельных мужчин и решилась
попытать тут счастья.
Интуиция подсказывала ей, что эти люди будут посговорчивей. И на сей раз, уже не столь
решительно приблизилась к ним, попросила разрешения обратиться, от волнения путая
русские, белорусские и польские слова:
– Пше прашем панове, шановны товарыши, кали ласка, будьте добры...
Она смешалась и замолчала...
Люди, к которым она обратилась, прекратили между собой разговаривать и внимательно
взглянули на молодую женщину, стараясь понять её сбивчивую речь.
И она от отчаянья вдруг решилась на то, о чём никогда и помыслить не могла:
– Вы, меня простите, что я прервала ваш разговор, но здесь мне не к кому обратиться,
помогите пожалуйста.
Я воспитываю девочку вашего народа, которую спасла во время войны, и я хотела бы кое-
что выяснить у вашего священника...
–
Мужчины переглянулись между собой и вдруг все разом заговорили, замахали руками,