Эйфель
Шрифт:
— Мне не за что вас прощать, Адриенна. Мы оба виноваты, в равной степени.
Девушку явно оскорбила его сдержанность. Не для того она пересекла весь город, сбежав из дому ночью, чтобы ее встретили так холодно. Она этого не заслужила.
— Вы… смеетесь надо мной, — прошептала она; ее губы задрожали, глаза наполнились слезами.
Это зрелище могло бы растрогать Эйфеля, но он слишком хорошо знал, какой умелой комедианткой была Адриенна. И все-таки она стояла здесь, перед ним, едва удерживаясь от слез.
— Да нет же, — вздохнул он, — и не думал. Вы, — он помолчал, подыскивая слово, — вы просто очаровательны.
Уж лучше бы он дал ей пощечину.
— Просто очаровательна, — повторила она.
Гюстав с опозданием понял, что смертельно обидел её, и постарался успокоить:
— Адриенна, мы ведь совсем не знаем друг друга. Мы и видимся-то всего в третий раз…
— А мне хватило даже первого!
Услышав этот крик души, Эйфель почувствовал, что его оборона рушится. Девушка подошла к нему вплотную, лицом к лицу, дерзко отметая его наигранное безразличие. Но она уже не разыгрывала соблазнительницу, как в день своего рождения. Теперь перед ним стояла настоящая Адриенна Бурже. С праздником, с мадригалами было покончено. Сегодня сюда пришла юная женщина, готовая принадлежать ему.
Но поздно. Поздно и бесполезно. Он мог сорвать эту обольстительную красоту, точно созревший плод, но давно перерос тот возраст, когда в любовь играют, как в прятки.
Собрав все свое мужество, он с трудом отошел на другой конец комнаты и принялся наводить порядок в шкафчике, самыми обыденными жестами, как аккуратный хозяин.
— У вас будет еще много праздников, Адриенна, с такой же музыкой, с рожками мороженого. А потом появится мужчина, который совершит кругосветное путешествие на воздушном шаре. И он покажется вам «другим, особенным». И вы его пригласите на свой день рождения, и опять будут игры. И вы будете такой же…
— Какой? — спросила Адриенна у него за спиной.
Гюстав решил, что будет трусом, если не скажет ей это в лицо, и повернулся.
— Очаровательной избалованной девочкой.
Адриенна смертельно побледнела. Она застыла, как статуя, словно жизнь разом покинула ее тело. Только глаза блестели от непролитых слёз.
— Так вот что вы обо мне думаете!
Гюстав стоял в полной растерянности, он не хотел обидеть девушку. Ему безумно захотелось обнять ее, погладить по голове, успокоить, сказать, что все будет хорошо. Но он знал, что это бесполезно.
— Я не хочу играть вами, — произнёс он с болью в душе, сам себе не веря. В нем говорила совесть, но не сердце.
Адриенна приняла этот удар, не дрогнув. Она лишь слегка пошатнулась, направляясь к двери. Еще миг, и она исчезла в ночной темноте, еще сгустившейся из-за нависших облаков.
— Дурак! — прошептал Эйфель, до боли сжав кулаки.
И вздрогнул, услышав снаружи скрип дерева.
— Адриенна, куда вы?..
Ответа не было; только со стороны реки донесся звук неуверенных шагов.
«О, господи, мостки», — в панике подумал он и опрометью кинулся наружу.
— Адриенна! Что вы делаете?!
— Играю, — ответил приглушенный голос.
Луна выплыла из-за облаков, и он ее увидел. Это было похоже на явление призрака. На одну из фантасмагорий, до которых так охочи немцы.
Казалось, Адриенна парит в воздухе — там, перед ним, на краю мостков, с раскинутыми руками, горящим взглядом и странной, обреченной улыбкой приговоренных к смерти. И, однако, в этой улыбке чувствовалась душевная сила, неукротимая, дерзкая свобода.
Замедленное падение… Тело опрокидывается, легкое, как перышко… Глаза не отрываются от глаз Эйфеля, несмотря на ночную тьму. А потом вода радушно расступается и принимает ее в свои манящие, ласковые людоедские объятия.
ГЛАВА 15
Париж, 1886
Вновь увидеть Адриенну. Эйфель исступленно думает об этом уже не первую неделю…
Стоит ему оторваться от своих чертежей, оставить в покое наброски трехсотметровой башни, которую он — из хвастовства! — подрядился возвести в городе, как перед ним встает ее образ. Ее сияющая улыбка, ее кошачьи глаза и это ее высокомерие — веселое, ироничное и презрительное. Какой была ее жизнь в прошедшие годы? Какая она теперь? Что с ней произошло? Где она познакомилась с Рестаком? По какой сумасшедшей случайности они наконец встретились, — встретились, связанные каждый узами своего брака? Гюстав не хочет этого знать. Лучше бы их жизненные пути никогда не пересекались, пора запрятать свои воспоминания в самый дальний угол памяти. Выбросить из головы ее имя, целиком, до единой буквы. И все же…
И все же зачем он так часто приходит в парк Монсо, к которому всегда относился с подчеркнутым пренебрежением?!
— Это зверинец богатеев! — повторял он; ему куда больше нравится демократичная атмосфера Монсури или Бютт-Шомон.
Квартал Плен-Монсо слишком явно кичится своим богатством, и Гюстав относится к нему скептически. По правде говоря, в этом есть некоторая доля лицемерия: в Дижоне родители воспитывали его отнюдь не в нищете, они были вполне преуспевающими буржуа; да и сам он живет в комфорте, ни в чем не уступая этим чванливым семействам, гуляющим по аллеям парка. Няни-англичанки напоминают тех, что возили в колясочках сперва Клер, затем Эглантину и Альбера… И нынешние элегантные, слегка чопорные пары так похожи на юных супругов Эйфель, которые некогда прохаживались под ручку, тогда еще бездетные, по этим аллейкам. При воспоминании о Маргарите у Гюстава сжимается сердце. Будь она жива, она бы его защитила. Напомнила бы о его обязанностях, о его принципах. Увы, теперь он старик, утомленный жизнью; он чувствует себя неприкаянным. С кем он может поговорить по душам?! Компаньон его, конечно, не поймет. Клер? — Нет, она слишком молода. И уж, конечно, не Рестак, — это было бы полным безумием. И «поэт металла» печально бродит под деревьями, то и дело с бьющимся сердцем присаживаясь на скамейки, словно усталый пилигрим, все еще лелеющий надежду на чудо.
Вот он, их дом, прямо перед ним. Один из роскошных особняков, окружающих парк Монсо. Эйфель знал, что Рестак богат, но поселиться в самом роскошном квартале Парижа… — такое даже представить себе трудно! Он сразу понял, что супруги живут не просто в квартире: вот уже три недели, как он приходит сюда, и часто видит их за окнами дома, то в бельэтаже, то наверху, где живут слуги. Иногда Антуан распахивает окно и выглядывает на улицу. А иногда и она, опершись на оконную раму, задергивает портьеры, все теми же изящными движениями, все с той же странной, небрежной грацией.
— Похоже, я околдован…
Гюстав произнес это вслух, и сухонькая пожилая дама, которая сидит на другом конце скамейки и бросает крошки голубям, изумленно оглядывает его.
И тут перед ним возникает тень.
— Дружище, что ты делаешь в нашем квартале?
Гюстав вздрагивает: ну, конечно, этого следовало ожидать. Нечего было разыгрывать шпиона — вот он и попался в собственные сети. Однако в удивленном вопросе Рестака звучит искренняя радость:
— Надо же, не виделись целых тридцать лет, а сейчас встречаемся на каждом шагу!