Эйфель
Шрифт:
— Уж кто бы опасался суровости, — бурчит Компаньон, вызывая Стефана Совестра, одного из самых замечательных архитекторов своего времени. Многие богатые семейства заказывали ему оформление своих парижских домов, и чего он только им не изобретал — и средневековые замки с башенками, и восточные дворцы Тысячи и одной ночи, и нарядные особняки. Так что эта новая Вавилонская башня как раз ему по силам.
— Только упаси его бог посягнуть на форму моей башни, понял? Она уникальна! И не должна походить ни на какую другую!
— Его башни! — саркастически бормочет Компаньон.
ГЛАВА 18
Париж, 1886
Гюстав выходит из магазина и смотрит на себя в большое зеркало рядом с витриной на улице.
Рестак усмехается: его забавляет кокетство друга.
— Не беспокойся, ты великолепен!
Но инженер не спускает глаз со своего отражения, придирчиво оценивая покрой костюма, линию плеч, элегантность силуэта, качество материи. В зеркале он видит прохожих, они идут по Бургундской улице, не обращая на него никакого внимания. Гюстав несколько уязвлен: почему люди не останавливаются, чтобы расхвалить его новый наряд? Но тут же понимает причину: все они одеты точно так же, как он. Вернее, наоборот: это он теперь одет так же, как они.
— В последний раз я ходил к портному еще при жизни Маргариты, — задумчиво признается он, поглаживая лацканы пиджака. — А теперь моей одеждой заведует Клер, она даже не просит меня сопровождать ее. Знаешь, она настоящая хозяйка дома.
Рестак дружески похлопывает его по плечу, и они оба с легкой меланхолией созерцают себя в зеркале.
— Ты только глянь на этих двух студентов! — шутит журналист. — Типичные буржуа — вот в кого мы превратились!
Эйфель приосанился, но украдкой все же продолжает сравнивать себя с прохожими — с мужчиной, который ведет под руку даму и, миновав его, сворачивает на улицу Лаказ; с тремя господами, которые пересекают площадь перед Бурбонским дворцом и входят в здание Ассамблеи, — наверняка депутаты. Да, Рестак прав: эта эпоха поймала их в свои сети и хорошенько обработала на свой манер. Теперь они — типичные представители нового времени.
— Покупааайте «Фигарооо»!
Им навстречу бежит маленький продавец газет.
— Ну-ка, ну-ка, посмотрим! — говорит Антуан, купив газету у мальчишки в каскетке, который подсовывает ему вдобавок три газеты-конкурентки; это запрещено, но паренек, подмигнув покупателю, называет ему «оптовую цену», за всё чохом.
— Даже этот умеет вести дела, — смеется Антуан, разворачивая «Фигаро». — Ага, вот она, вышла!
Он протягивает газету другу, и тот видит статью на развороте, целиком посвященном «Эйфелю и его башне». Плотные колонки текста сопровождаются фотографией инженера в полный рост, стоящего перед виадуком в Гараби, и одним из эскизов башни, слегка приукрашенным Стефаном Совестром.
Инженер не может скрыть восторга. Он ведет себя как человек, увидевший любимую девушку в конце улицы.
— Ты должен быть доволен, Гюстав. Статья подписана Палу — это лучший репортер «Фигаро».
Эйфель на седьмом небе от счастья; он жадно читает и перечитывает некоторые особенно лестные фразы — так знатоки смакуют ликер «шартрез».
— Браво, друг! — наконец говорит он, торжествующе улыбаясь.
Рестак благодушно пожимает плечами:
— При чем тут я? Это твоя башня, не моя.
Но Эйфель с восторгом хлопает его по плечу.
— Все равно, спасибо тебе…
Журналист не отвечает: его внимание уже привлекла другая газета. Теперь они стоят на площади Бурбонского дворца, прислонившись к решетчатой ограде статуи Правосудия. А мимо них, по Бургундской улице, неторопливо едут фиакры, прохожие заглядывают в цветочную лавку на углу — все эти избранные, обитатели этого аристократического квартала неспешной чередой проходят мимо них. Но друзья поглощены чтением статьи, которая (и Рестак предупреждал об этом Гюстава) очень похожа на рекламу.
— Вот и этот тоже постарался! — радостно объявляет Рестак, демонстрируя Гюставу разворот газеты «Время». — Даже и не помню, что я ему посулил в награду.
Заглянув через плечо друга, Эйфель обнаруживает еще один дифирамб в адрес своего проекта для Всемирной выставки.
— Ты подкупаешь собратьев по перу, чтобы они писали обо мне? — шепчет Эйфель; он уже понял тактику Рестака, но откровенность журналиста все-таки слегка шокирует его. Он часто предпочитает не смотреть правде в лицо.
Антуан складывает газету и кивком указывает на Палату депутатов, которая высится перед ними.
— Чтобы подкупить Францию, нужны огромные деньги. Я тебе еще не всё говорю. Но одно несомненно: мы выиграем его, этот конкурс!
Развернув две последние газеты — «Энтранзижан» и «Голуа», — они находят в них всё те же дифирамбы.
— Прекрасно! — заключает Рестак. — Мне кажется, это отличное начало. А тебе известно, что Альфан, генеральный подрядчик Выставки, на твоей стороне?
— Тем лучше, — бормочет Гюстав; он уже начинает опасаться, что чересчур назойливая газетная компания в пользу его башни возымеет обратный эффект. — Но и конкурс нельзя сбрасывать со счета. Первым делом я должен привлечь на свою сторону всех членов комиссии, они соберутся у меня в кабинете к трем часам дня…
Рестак поворачивается к фронтону Ассамблеи, чьи монументальные часы показывают время Республики. Затем, отступив на шаг, внимательно оглядывает своего друга с головы до ног.
— Не волнуйся, ты их соблазнишь, всех до единого.
— Но в Совете состоят только мужчины.
Рестак выдерживает многозначительную паузу.
— Верно, но все они прислушиваются к своим супругам. Я, например, не принимаю ни одного решения, не посоветовавшись с Адриенной, ясно?
Эйфель стиснул зубы, словно укололся чем-то острым, но все же заставил себя улыбнуться. Потом поглядел на башенные часы и подозвал фиакр.
— Поехали, не стоит опаздывать…
ГЛАВА 19
Париж, 1886
— Я всего лишь человек, выдвинувший более смелую идею, чем…
Двенадцать лиц, обрамленных бородками, не дрогнули. Члены комиссии, застыв, как восковые фигуры, бесстрастно слушают инженера.
— …и я прошу вас только об одном — позволить мне донести ее до…
У Эйфеля бешено бьется сердце. Несмотря на газетную шумиху, развязанную Рестаком, он знает, что сейчас главное — эта речь в защиту проекта башни. Сегодня, как никогда прежде, решается её будущее. Вот почему он пригласил двенадцать членов комиссии Парижского совета сюда, в Леваллуа, в свои мастерские. Некоторые из этих господ противились, предпочитая, чтобы он выступил в Парижской ратуше, но интерес к его проекту все-таки победил. И теперь он должен поразить, зачаровать их. Начав со слов. С тех слов, которые Эйфель столько раз повторял дома, перед зеркалом, в присутствии Клер, затем перед Рестаком, затем перед всей своей командой. Кстати, самые близкие сейчас находятся здесь, у него за спиной, словно штабные при генерале. Компаньон, застывший и оробелый; Клер, которая едва удерживается, чтобы не прижать к себе руку Адольфа; дальше Кёхлин, Нугье, Совестр — первые родители проекта; и, наконец, Рестак — он присел на краешек консоли и наблюдает за этой сценой с таким видом, будто смотрит водевиль. А сотрудники в прилегающих мастерских, за стеклом, могут только видеть, как хозяин произносит речь, поскольку он закрыл все двери.