Чтение онлайн

Елена Дмитриевна идет за снотворным на кухню, где у нее хранится аптечка. Павел Матвеевич направляется в спальню, там раздевается и ложится. Она приносит воду и таблетку.

— Глотай. Но, по-моему, зря.

Он поднимается на локте, глотает, запивает водой. Она повыше подкладывает подушку; он опять ложится.

— Не думай ты ни о чем, — советует Елена Дмитриевна.

— Как я могу не думать!

Действительно, совет не из лучших; она это понимает, целует его в худую щеку.

— Свет гасить?

— Гаси. Да не засиживайся сама долго.

— Ладно, я свое время знаю.

Ее время — до двух, трех ночи. Тишина на улице, тишина в квартире, только на кухне вода изредка капает из крана; переворачиваемые страницы шелестят, заботы отступают…

Елена Дмитриевна возвращается домой после обычного утреннего обхода магазинов. Сегодня она купила больше, чем всегда, в расчете на Диму, и колбасы, и масла, и два килограмма хека для пирога — дрянная рыбешка, но никакой другой нет, а Павел Матвеевич обожает рыбные пироги, и она тоже (старая сибирская привязанность); когда-то приходилось есть и с судаком, и с нельмой… как давно были эти пиршества! Молоко еще не привезли — странно стали доиться коровы! Знакомая продавщица шепнула Елене Дмитриевне, что будет сметана, и вогнала ее в краску — стыд и позор, честное слово, разве она просит какие-то привилегии! В хлебном магазине купила батон, кажется, все, больше ничего не нужно.

В сумке всего-то килограмма четыре всякой всячины, но Елене Дмитриевне она кажется тяжелой. Желудок проклятый, опять с утра ноет и ноет, нет на него управы. В последнее время болит все чаще, и все чаще без причины, — ведь, кажется, на диете сидит. Может, уже не язва? Глупости! Елена Дмитриевна, хмурясь, отгоняет эту мысль. Идет она не спеша, чтобы подышать свежим воздухом. День хороший, в меру морозный — градусов пятнадцать — и тихий; небо чистое, безоблачное. Прохожих немного; рабочее время и город рабочий. Здесь нужно свернуть направо, тут налево и по тропке наискосок через площадь. Все-таки городок у них уютный, обычный, правда, таких, наверно, тысячи — обычные дома, улицы как улицы, обсаженные тополями, никаких претензий на оригинальность. За последние годы появились новые микрорайоны, где Елена Дмитриевна бывает редко, разве когда ездит по воскресеньям на окраину на рынок. Населения тоже прибавилось, по переписи сто пятьдесят тысяч как-никак, сейчас еще больше. Ничего городок, простой, славный. А десяток домов было всего, когда приехали двадцать пять лет назад, а за ними — пустая степь и заводские трубы. Как Павел Матвеевич не хотел ехать сюда, и она тоже! Еще бы. Столько лет прожили в Сибири, в своих родных местах — и ребята там родились, и друзьями обзавелись, и квартира прекрасная была. Но в те годы не очень-то поспоришь: новый завод, новое производство, нужно осваивать — поезжайте, Павел Матвеевич, без разговоров! Сколько же тогда было Диме? Семнадцать лет, ну, да, в десятый здесь пошел и через год окончил с золотой медалью — первый медалист города, это не шутка; Леня — в седьмой, а в восьмом чуть не остался на второй год, лентяй несчастный, ремнями надо было привязывать к учебникам, зато стишки до утра писал, и все трагические — о смерти, о разбитой любви… смех и грех! Виктор — в четвертый; сразу по приезде, помнится, купили ему вельветовые брюки, не хотел надевать ни в какую, закатил скандал, а сейчас в стоптанных ботинках ходит… Елена Дмитриевна вздыхает и обходит стороной сугроб, насыпанный снегоочистителями. Просто не верится, что прошло двадцать пять лет! Какой-то миг, много, правда, вместивший, но миг. Ей самой тогда было как сейчас Леониду, — невозможно поверить, такая страшная быстротечность, недаром говорят, что бездетные люди живут дольше. Вот сейчас, без ребят, время вроде бы замедлилось, стало отставать, как испорченные часы. Сегодня поднялась в восемь, сейчас только одиннадцать, а такое ощущение, что день начался давным-давно. После обеда надо сходить в библиотеку, сменить книги, нечего читать. Полина Юрьевна обещала оставить декабрьские номера журналов — по блату… Библиотека — единственное, пожалуй, место, где этим самым блатом не грешно пользоваться, а то шепотом: «Сегодня будет сметана» — позор, честное слово, можно подумать, что ей эта несчастная сметана нужна больше, чем другим. Много думают о желудке, слишком много, ребята в войну недоедали, ничего — выросли здоровые. Надо зайти в аптеку, купить резерпин, все запасы кончились, а он сегодня с утра что-то хандрит, опять прыгнуло давление — наверно, беспокоится об Аллочке, разогрел свое воображение, чудятся всякие беды… Елена Дмитриевна заходит в аптеку — это по дороге — и оттуда прямиком домой. Прохожие бегут мимо нее. Никто не обращает внимания на невысокую пожилую женщину с хозяйственной сумкой, в войлочных сапожках, в старом пальто с вытертым меховым воротником. Никто не заглядывает ей в лицо, морщинистое и доброе, не радуется идущему от него ясному свету задумчивости; никто не проникается ее озабоченностью и никто не понимает, как много потерял, пробежав мимо по своим делам.

На лестничной площадке второго этажа Елена Дмитриевна останавливается около почтовых ящиков. Их двенадцать по числу квартир. Что-то белеет в их ящике — газеты, конечно, но когда она достает ключ, сердце у нее бьется учащенно. Вдруг Леня изменил своему правилу писать раз в месяц и расщедрился на внеплановое письмо, но больше надежды на Аллочку, ведь у нее такие события… Она открывает ящик. «Литературная газета», «За рубежом», «Известия», местная газета; из нее выскальзывают и падают на площадку четыре письма. Четыре! Елена Дмитриевна, негромко ахнув, выпускает из рук сумку, наклоняется и собирает их. Первое со штемпелем Москвы от Аллочки — написала все-таки, проснулась совесть у негодницы! Второе… она не сразу понимает, откуда второе; почерк незнакомый, обратный адрес Димин, — это же от Веры! Сердце у Елены Дмитриевны недобро стукает; что еще стряслось, никогда Вера не писала; а это откуда? От Леонида. Его почерк с другими не спутаешь, иероглифы, а не буквы, как только почта разбирается… Ну а это, это откуда? Елена Дмитриевна нетерпеливо переворачивает последнее письмо; оно от Нади, сестры Елены Дмитриевны, живущей на Алтае.

Елена Дмитриевна переводит дух. Невероятно! Четыре письма сразу, давно такого не было. Мысли у нее разбегаются, с какого начать? о чем может писать Вера? не ухудшилось ли здоровье Нади? как припрятать письма от Павла Матвеевича? Последнее особенно важно; всегда, когда она первой перехватывает почту, то сначала читает сама, — семейная цензура, ничего не поделаешь, — и если плохих новостей нет, оглашает письма Павлу Матвеевичу. В потайном месте у нее хранятся несколько писем Кати, в которых Катя хоть и обеляет Леонида, но в подтексте можно прочитать: пьет, поздно приходит домой, покажи ему — и давление сразу подскочит до небес. Письмо от Веры надо обязательно спрятать, ничего хорошего от него не жди. Она прячет Верино письмо на дно своей сумки. От Нади тоже нежелательно показывать, наверняка невеселые новости, — Надя сильно больна. Она прячет и это письмо в сумку. Прочитать можно будет, когда Павел Матвеевич заснет после обеда. Интересно, дома он или гуляет? От Аллочки нужно показать, здесь может быть радость; письмо Леонида сомнительно, ну да не станет же он сам себя бичевать, наверняка все в розовых тонах — его стиль, ладно, можно показать, а то опять скажет: надо дать телеграмму Леониду, давно не пишет…

Елена Дмитриевна едва успевает обдумать все это, как слышит внизу шаги и стук палки. Он! Возвращается с прогулки. Она закрывает ящик, поправляет прядь седых волос, выбившихся из-под старомодной шляпки, и встречает медленно поднимающегося Павла Матвеевича радостными словами:

— Смотри! Два письма!

Павел Матвеевич останавливается, не доходя ступеньку до площадки. Крупный нос его покраснел от холода, а щеки землистые, будто свежий воздух их не коснулся.

— От кого?

Как кричит! Что она, глухая, что ли?

— От Аллочки и Лени.

Павел Матвеевич протягивает руку.

— Дай мне!

— Еще чего! Как бы не так!

Павел Матвеевич понимает, что спорить бесполезно. От неожиданности и волнения он спрашивает:

— Что пишут хоть?

— Откуда мне знать, как ты думаешь? Я еще сама не читала.

Пристыженный своим промахом, Павел Матвеевич ворчит:

— Ну, ладно, ладно… спросить нельзя.

Они вместе поднимаются до своей квартиры. Павел Матвеевич шагает быстрее обычного, — смотри-ка, прямо припустил, даже ее обогнал! Некоторые странности своего поведения Елена Дмитриевна не замечает; например, забыла выговорить Павлу Матвеевичу за то, что прошагал в ботинках прямо на середину коридора, не вынула ключ из замочной скважины, чего никогда не случалось, оставила около вешалки свою хозяйственную сумку, хотя всегда относит ее на кухню…

Вот уже оба сидят в креслах около журнального столика, и руки их, одновременно протянутые, сталкиваются над раскрытой пачкой «Казбека».

— Читай, читай, не тяни, — не терпится Павлу Матвеевичу.

Постороннему может показаться, что он человек неграмотный или человек, потерявший право на чтение из-за каких-то проступков.

— Начинай с Аллочки, — требует он.

— Нет, с Леньки!

— Хорошо, хорошо!

Елена Дмитриевна прикуривает, Павлу Матвеевичу огонька от своей спички не дает — пусть знает, глубоко затягивается, так что щеки западают, и вскрывает письмо Леонида. На лице у нее появляются недоумение и испуг. Глядя на нее, пугается и Павел Матвеевич:

— Что такое?

— Это же не Леня пишет, а Катя. А конверт он подписал.

— Да? Почему?

— Как ты думаешь, могу я знать, почему?

— Тогда читай, не тяни!

Ни Леонид, который в эту минуту стоит в задымленном пивном баре с приятелями и, смеясь, раздирает пальцами кусок слабосоленой горбуши, ни Катя, закрывающая на ключ свою библиотеку, чтобы пойти домой, знать не знают и не могут представить, какие страсти разыгрались из-за их письма. Катя написала письмо, Леонид утром, шагая на телестудию, где подрядился сделать передачу, купил в газетном киоске конверт, тут же надписал его и бросил в почтовый ящик; только и всего.

Елена Дмитриевна наконец читает хрипловатым голосом:

— «Здравствуйте, мама и папа! А у нас хорошие новости»…

Все лицо ее будто вспыхивает.

— Ты слышишь? Хорошие новости!

— Конечно, слышу. Я же тебе говорил.

Ничего подобного Павел Матвеевич не говорил, но Елене Дмитриевне сейчас не до уточнений. Новости и правда хорошие. Катя пишет, что у Лёни принят к опубликованию большой сборник стихов в Москве, — господи! — издательство заключило с ним договор — подумать только! — и он уже получил аванс — надо же! — и они собираются в отпуск и хотят заехать к ним…