Двое в доме
Шрифт:
— Кто там? Телеграмма?
— Да нет. Спи, пожалуйста. Это ко мне по делу, — слегка раздраженно отвечает Елена Дмитриевна. Надо же, ни одного звонка не пропустит, от малейшего шороха просыпается.
Она шепчет Юле:
— Ну его! Пусть отдыхает. Раздевайся.
Но Павла Матвеевича нелегко обмануть. Слышно, как скрипит кровать, и вот в стекле двери его лицо, — господи, какие отеки под глазами, какой худой, напугать может, недаром у Юли улыбка исчезла с губ.
— А, Юля! Здравствуй, — через стекло говорит Павел Матвеевич. Он как будто даже не удивлен, а может, думает, что Юля ему во сне приснилась. — Приехала…
— Извините, разбудила вас, — растерянно говорит Юля.
— Ничего… Как дела, Юля? — спрашивает Павел Матвеевич из-за стекла, точно он узник, и улыбается жалобно, как узник. — Аллочка как?
Юля уже оправилась от растерянности, вызванной призрачным каким-то видом Павла Матвеевича; она бодро отвечает, что только что прилетела из Москвы от Аллочки, Аллочка здорова, с учебой у нее все в порядке, привет передает, обещает написать.
— Я тебе все расскажу, ты только спи, — просит Елена Дмитриевна. Она уже ясно осознала, что Юля здесь, рядом; ей уже не терпится увести ее в комнату — ведь от Аллочки приехала, — как она там, внученька милая, умная головка, — а он все портит, сразу в лоб: «Как Аллочка?» — будто можно вот так у порога все рассказать.
— Ложись, пожалуйста, — уже молит Елена Дмитриевна.
Павел Матвеевич опять жалобно улыбается Юле — вот, мол, видишь, и поговорить уже нельзя; уходит в глубину комнаты. Не заснет теперь, конечно, будет лежать и смотреть в потолок.
Юля сняла свою шубку, шапочку. Какая красивая все-таки женщина! Прекрасно выглядит, а ведь уже тридцать восемь, как Леониду, и двое детей. Вот что значит жить с хорошим мужем, прямо веет от нее здоровьем и радостью, а ведь до чего Леонид ее довел, уезжала изможденная, издерганная… Такую жену потерял, пьяница несчастный, еще повезло, что встретилась Катя, молиться должен на нее, на руках носить, что пошла за ним, — нет, и ее теперь мытарит!
Юля осматривается в гостиной. Елена Дмитриевна грустно говорит:
— Музей, а не квартира. А мы главные экспонаты.
На пианино фотография Леонида и Кати; стоят в обнимку около какого-то водопада, смеются; взгляд Юли скользнул по ней. Когда-то здесь была другая фотография — Леонид и Юля; тоже снялись в обнимку, тоже смеялись. Елена Дмитриевна поспешно усаживает Юлю в кресло, сама закуривает.
— Вы все курите?
— Да, по-прежнему. Видно, уж могила исправит.
— А вы хорошо выглядите…
Елена Дмитриевна машет рукой:
— Не смеши, Юля! Вот ты действительно хорошо выглядишь. Смотреть приятно. А папа сильно изменился?
Сорвалось — «папа», но исправлять уже поздно.
Юля честно признается:
— Очень сильно.
— Да, сдал он…
— А ваш желудок как?
Помнит ведь о чем…
— А ну его! Надоело с ним возиться. Болит и болит. А ты как?
— Спасибо, хорошо.
Это лишь вступление, обе понимают.
— Я слышала, с твоей мамой неладно. Ты из-за этого приехала?
— Да, знаете, она сильно болеет. Я к вам потому и пришла. То есть не совсем потому, — поправляется Юля и краснеет, — я все равно бы зашла. Вы не могли бы маму посмотреть?
— А что с ней? Все то же?
— Да. Но хуже стало.
Елена Дмитриевна на миг задумывается.
— Я, конечно, зайду. Но ты понимаешь, что я мало чем могу помочь.
— Все равно. Мама очень хочет, чтобы вы ее посмотрели.
— Ну, хорошо, — соглашается Елена Дмитриевна. — А ты зачем в Москву ездила?
Юля улыбается.
— На курсы повышения квалификации.
— А-а! Ты по-прежнему завуч?
— Нет, уже директор.
— Молодец! — искренне говорит Елена Дмитриевна. Она действительно рада за Юлю. За какие-то шесть лет так продвинулась по работе — директор большой школы, и это несмотря на то, что родила второго ребенка, — молодец. Да что ж удивляться, когда такой муж! Сколько лет она загубила с Леонидом!
Елена Дмитриевна курит и курит, глубоко затягиваясь.
— Как твоя дочка?
Второй дочери Юли четыре года. Юля достает из сумочки фотографию — посмотрите. На Елену Дмитриевну глядит белокурая, красивая, очень серьезная девочка. Несомненное сходство с матерью. А вот Аллочка вся в отца, в Леонида. Елена Дмитриевна невольно бросает взгляд на фотографию внучки — тоже стоит на пианино, совсем недавняя. Просила ведь бесенка сняться как полагается, в хорошем платье, с прической, нет же, не послушалась, — на голове какая-то глупая соломенная шляпа, да еще на затылок сдвинута, ковбойка навыпуск, джинсы, за спиной огромный рюкзачище, хохочет, хоть бы ей что! А мордочка симпатичная, глаза живые, волосы, как дети рисуют дым, — никак не дашь восемнадцать, совсем девчонка.
Юля, оживляясь, рассказывает про Аллочку. Чувствуется, что она гордится дочерью, — еще бы не гордиться, такая умница: и школу окончила с медалью, и в Институт стали поступила, куда девушек не очень-то охотно принимают… Как сессия? Юля рассказывает, глаза у нее блестят. Елена Дмитриевна, подавшись вперед, жадно слушает — два месяца уже нет писем из Москвы… Слава богу, Алла переехала в новое общежитие, а то ведь в старом теснотища была. Сколько человек в комнате? Где она питается? Похудела, да? Вот безобразница, наверно ест на ходу, надо будет поругать ее в письме.
Юля разгорячилась.
— Знаете, мама, — говорит она и замолкает, прикусив язык.
Елена Дмитриевна нетерпеливо отмахивается:
— Ничего, ничего!..
— Знаете, она не на шутку влюбилась.
Елена Дмитриевна замерла, даже про папиросу забыла. Шепотом:
— Да что ты!..
Юля кивает.
— Кто же он? Ты видела?
— Его сейчас нет в Москве. Тоже студент. Из авиационного института с третьего курса, — волнуясь, объясняет Юля.
— Где же они познакомились?