Домой
Шрифт:
– Мой бы попробовал с кем, – мрачно сказала Зося.
– А что ты бы сделала? Ты ему не жена.
– Нету сейчас такого – жена, не жена!
– Так нету – мужики и гуляют!
Володя не понял ни слова, пожал плечами и пошел к себе.
Зальцман съехал не сразу – он долго ходил в райком, спорил, доказывал свое право на место в квартире. Зося действовала через женсовет – как-то к маме явились стриженные женщины в потертых юбках:
– Что это вы, товарищ Соня? Семье товарищей жить негде, а вы? Ладно вы тех выселили, можно понять – Куроесов пьющий был, Нюронька грязнуха, дети шумели… А товарищ Зося? Вам бы поближе к ней, поучились бы новому быту!
– Я уж как-нибудь, – отрезала мама, – мой муж на ответственной работе, ему покой нужен.
Зося вечером явилась сама:
– Ты говоришь, Соня, муж у тебя на ответственной работе. А мой – нет? У моего, если хочешь знать, куда важнее работа! Ему бы покой нужен, да разве он себя бережет?
Она помолчала, задумалась.
– Нам квартиру дадут, – заговорила она снова, – хлопотно переезжать, конечно… Ладно, живите покуда. Нам пока без образованных инженеров не обойтись. Вот сейчас воспитает советская власть народные кадры, тогда и будет справедливость.
– А когда воспитывает – нас куда? – усмехнулась мама.
– А там уж партия решит – куда… всяко уж в шести комнатах жить не будете.
Зальцман с Зосей съехали. Два дня отец с Володей перетаскивали книги, снова обустраивали кабинет. Отец был доволен, Володю точила тревога.
О словах Зоси он, поколебавшись, рассказал Нине:
– Она так сказала – живите покуда… Что она хотела сказать?
Нина была настроена беспечно:
– Володя, она же, мне показалось, дура. А дур слушать – ушей не хватит?
– Дура, да… Но мне не по себе как-то. Понимаешь? Я тебе еще про Сеньку не рассказывал.
– Ты мне вообще последнее время ничего не рассказываешь! – вздохнула Нина.
– Так вот, Сенька. Это Нюронькин сын. Он сказал, что меня убьет. Потому что я враг и буржуй. И Зося нас ненавидит. Но почему? Я же не против революции. И что мне делать?
– Да пусть говорят и ненавидят! – отмахнулась Нина, – ты что, червонец золотой – всем нравится?
Володя замолчал. Как донести до Нины свои мысли и сомнения, он не знал. Она тем временем взяла его за руку:
– Володя, послушай. Папе надо что-то тете Лиде отнести, а он сам в субботу не может. Одну он меня не отпустит, а с тобой – точно. Пойдем? Ты давно у нее не был.
– Ну пойдем. Я маму спрошу, она отпустит, наверное.
***
Мама отпустила. Трамваи ходили редко, были переполнены, и Володя с Ниной решили иди пешком – сначала по Загородному, потом по Владимирскому, свернули на Невский, прошли мимо Московского вокзала и дальше двинулись через Пески. Володя тащил тяжелую корзину с гостинцами, Нина шла налегке.
Никогда еще город не казался им таким величественным, торжественным, внушительным. Ни разбитые мостовые, ни горы мусора не портили впечатления, наоборот, казалось, что город выше этого.
Около Охтинского моста они остановились.
– Знаешь, мне кажется, что Смольный – самое прекрасное здание в городе, – задумчиво сказал Володя, – если я когда-нибудь буду снимать кино – я обязательно покажу Смольный.
Нина посмотрела на собор.
– Это там институт благородных девиц?
– Ну не в соборе же… Арсений Васильевич ведь водил нас туда – вот это здание, длинное, смотри… а сам собор построил Растрелли. Нина, ты что не помнишь-то ничего?
Нина повернулась:
– Что?
– Ты меня не слушаешь! – обиженно сказал Володя.
– Не слушаю… – согласилась она, – знаешь что, пойдем уже. Нам еще обратно, а трамваи, кажется, не ходят.
Тетя Лида, увидев их на пороге, перепугалась:
– Господи! Одни! Через весь город! В такое время! О чем Арсений думает, не понимаю! Ниночка! Володя! Вот у меня чаек морковный, и хлеба немножко дам… сахару-то нет…
Нина взяла чашку с чаем, а от хлеба отказалась. Володя, всегда отличавшийся немалым аппетитом, стал тоже неловко отказываться, но тетя Лида пресекла его возражения:
– Нет уж, мальчик мой! Пришел в гости, принес корзину – изволь-ка угощаться…
Смущенный Володя взял хлеб. Нина рассмеялась:
– Да он всегда есть хочет на самом деле!
Лидия Васильевна укоризненно покачала головой:
– Нина, Нина… а кто сейчас сытый-то?
Володя покраснел. Есть хотелось постоянно. Они больше не голодали, но так вышло, что большая часть еды доставалась отцу и девочкам: мама считала, что в первую очередь надо подкармливать мужчину, а Володя отдавал часть своей порции Анюте и Эле – они девочки, не могут же они голодать? По ночам ему все чаще снилась какая-то еда, снилось, что он приходит в гости, а там накрытый стол…
Вспомнив все это, он покраснел еще больше. Чтобы скрыть смущение, он поднес к губам чашку, сделал глоток, но чай оказался слишком горячим, он поперхнулся и закашлялся, хлеб во рту превратился в кашу.
Тетя Лида заохала:
– Осторожнее, мальчик! И я-то, бестолочь, не сказала, что чай горячий! Ой, бедненький! Нинка! Что ты смеешься, бессердечная?
Володя наконец справился с хлебом и чаем и сердито посмотрел на Нину. Она действительно смеялась, успевая дуть на свой чай.
Ну ладно, мрачно подумал он, потом с ней поговорю. Но потом он представил, как смешно выглядел с чаем и хлебом во рту, и тоже засмеялся.
Глядя на них, улыбнулась и Лидия Васильевна.
– Глупые вы мои.
В прихожей постучали. Тетя Лида пошла открывать. В прихожей послышался женский голос. Нина скривилась:
– Варька пришла.
– Кто это?
– Потом расскажу.
В комнату вошла тетя Лида, за ней высокая некрасивая девушка.
– Гости?
Володя поежился от ее холодного тона.
– Нина с мальчиком в гости заглянули, – так же холодно сказала тетя Лида, – чаю хочешь?
– Не нужно… – рассеянно ответила Варя, – я на минутку заглянула. Лидия Васильевна, метрика моя у вас?