Домой
Шрифт:
– А может, и я! Потому что свобода! И революция! А если тебя выгнали с завода, то ты плохо… ты… с рабочими… ты за режим!
Отец резко встал и сделал шаг к сыну:
– Молчать!
Володя не понял, почему огнем вспыхнула правая щека. Поднеся руку к лицу, он недоумевающе посмотрел на отца.
– Пошел вон, – брезгливо бросил тот.
Володя бросился прочь.
Весь вечер Володя просидел в своей комнате. Из гостиной слышались голоса, но он не прислушивался.
Обида точила его, не давая успокоиться. Но к этой обиде примешивалось что-то еще, что Володя сам не мог себе объяснить. Каким уставшим, погасшим, непривычным был отец. Что там говорили рабочие – убирайся, прошло твое время? Папа – мучил рабочих? Да, он дома он требовательный, строгий, наверное, такой и на заводе, но он никого не мучает.
Вечером Володя подошел к отцовскому кабинету и постучал. Услышав глухое «да», он вошел и остановился на пороге.
– Спокойной ночи, папа.
– Спокойной ночи.
Мальчик повернулся, чтобы выйти, но остановился. Немыслимо было вот так уйти, оставив отца и не выяснив того, что так мучило.
Отец поднял голову.
– Ты что-то хотел?
Володя помолчал. Наконец он решился.
– Да. Папа… я хочу попросить у тебя прощения.
Яков Моисеевич удивленно поднял голову. Заставить сына извиняться было практически невозможно.
– За что?
– Я тебя обидел.
Инженер горько усмехнулся.
– Ну так революция же… свобода. Все говорят что хотят, делают, что хотят.
– Папа, не надо так, – попросил Володя, – я не понимаю. Правда не понимаю. Ты знаешь, директор… он же нас грыз! Если пуговица оторвалась – неделю остаешься час после уроков! Если опоздал хоть на минутку – в журнал записывают! А мы ведь тоже люди! Маленькие, но тоже люди, папа!
Альберг серьезно посмотрел на сына.
– Ну хорошо, а что теперь? Теперь ты будешь ходить без пуговиц и опаздывать на уроки? В этом твоя свобода?
Володя молчал. То, что казалось таким ясным на собрании, сейчас выглядело ерундой.
– Что вас не устраивало? – продолжал отец, – ты учишься в одной из лучших гимназий города. Тебе не нравится, как тебя учат? У тебя плохие педагоги? Чем провинился перед тобой директор? Тем, что требовал приходить вовремя и в подобающем виде? Ты за это требовал его свержения?
Отец встал и прошел по кабинету.
– Я тоже требовал дисциплины. Я требовал хорошей работы. Я отстранял от работы пьяных и бездельников. Штрафовал. И даже выгонял их. Да, да! Завод – это не игрушка. Без дисциплины, рабочей дисциплины – никуда! Иначе будут травмы, несчастные случаи, а и нет, так в любом случае упадет производительность труда и тогда у рабочих понизится заработная плата… то же самое в гимназии. Если ты опоздаешь на урок хоть на пять минут, то ты потеряешь то, что выучили в классе за эти минуты, да еще и навредишь своим товарищам тем, что отвлечешь их… Хотя зачем я все это говорю? Ты что, сам этого не понимаешь?
– Понимаю, – прошептал Володя.
– Ну вот. Понимаешь. Тогда о чем наш разговор?
Володя молчал.
– Послушай еще. Ты извинился, и я тебя прощаю. Но и я хочу попросить у тебя прощения, что тебя ударил. Я сорвался, прости. А ты же еще совсем маленький… Но я прошу тебя, Володя, очень прошу – думай. Пожалуйста, думай!
Володя подошел к отцу:
– Папа… а почему ты не сказал им этого на заводе? То, что сказал мне? Это же понятно, папа!
Инженер усмехнулся:
– Они не услышат. Ну все, иди спать, сынок.
Володя несмело подошел ближе. Отец встал и обнял его.
Прижимаясь к отцу, Володя тихо спросил:
– Что ты теперь будешь делать?
– Посмотрим. Иди спать.
В детской Володю ждала мама. Не дожидаясь ее вопросов, Володя быстро сказал:
– Я извинился. Я был неправ. И ты прости меня, мама.
Мама вытерла слезы:
– Я так боюсь, что теперь будет, Володенька.
Володя сел рядом:
– Не бойся, мамочка. Я всегда буду тебя защищать. От всех, от всего!
Мама улыбнулась:
– Спасибо, сыночек. Надеюсь, защищать меня не придется. Что там у вас в гимназии?
Володя задумался, потом заговорил:
– Знаешь, мамочка? Какая-то глупость. Правда, глупость. Папа все правильно сказал.
– Не обижаешься?
– Что стукнул меня? Нет, уже нет. Он просто устал. Мамочка, давай не будем говорить про гимназию? Давай про лето? Куда мы поедем, мамочка?
– Ох, Володя, не знаю! На дачу…
– А в Берлин?
– Это вряд ли.
– Ну вот, – расстроился Володя, – в том году не ездили, и в этом тоже! Когда же все это кончится!
Скоро пришло известие – царь отрекся от престола. Это обсуждали всюду – в гимназии, дома, в лавке Арсения Васильевича. Нина тоже переживала:
– Володя, а тебе жалко царя?
– Что?
– Ну, царя тебе жалко?
Володя неуверенно улыбнулся:
– Царя? Да нет…
– А мне жалко. Немного. Я раньше в журналах любила смотреть портреты. Особенно цесаревича… красивый, правда?
Володя удивленно покачал головой:
– Красивый? Да не знаю. Обычный… он болеет, ты знаешь?
– Да, папа рассказывал, у него какая-то страшная болезнь, что ему даже оцарапаться нельзя. Бедный… мне так его жалко!
Володя озадаченно смотрел на Нину. Жалко царя, цесаревича… о чем она говорит? Царя свергли, теперь Временное правительство, теперь… что теперь? Дома обо всем этом говорили много, иногда Володя прислушивался, но мало что понимал. После того разговора с отцом все стало еще непонятнее. Толпы народа на улицах, веселье Нильсона, мрачное молчание отца, беспокойство мамы…
Нина тем временем продолжала:
– Если он болеет… раньше он жил во дворце, а теперь где живет? Где они теперь? И как они будут жить?
– Не знаю. Как все, наверное. В квартире или в доме.
– А врач… когда он был царевичем, у него были лучшие врачи. А сейчас?
– Слушай, не хочу я про него думать! – вдруг вспылил Володя, – это все из-за царя – и война, и то, что народ бедно жил! Если бы царь был хороший, то революции бы не случилось, понятно! Ты что, за то, чтобы все было так, как прежде?