Чтение онлайн

– Взвод, огонь!

Ставлю прицельную планку на сто пятьдесят. Или надо на двести? По стрелковым наставлениям командир отделения обязан сообщить солдатам дистанцию огня, а я в ней не уверен. Николенку тоже не слышно.

– Степанов! – кричу, приподнявшись.

– Я-а! – долетает сбоку.

– Сколько до цели?

– Двести!

– Прицел на двести! Отделение, огонь!

Сдвигаю планку на одно деление, прилаживаюсь, ерзаю локтями, вдавливая их в песок. Прицеливаюсь – очень далеко. Сто пятьдесят еще нормально, а двести – перебор. Стреляю. Мне кажется, что я реально вижу, как улетают мои пули. Мишень для дырок или датчики стоят? Не падает, собака. Снова «двушка» – и отбой, патроны надо экономить. Смотрю по горизонту: все мишени стоят, как стояли. Не может быть, чтобы никто ни разу не попал, а снайпер Степанов и вовсе. Вдруг мишени разом исчезают. Ага, без датчиков, собаки, и сильно в стороне. Мы через линию мишеней не пойдем и шомполами не поможем.

Нас поднимают и гонят вперед. Танки опять успели оторваться. Бегу и думаю: как можно осмысленно стрелять из автомата на двести метров? При такой дистанции мушка на конце ствола толще ростовой мишени, полностью ее перекрывает.

Проехали, однако.

Насчет проехали: броник проверяющих с синим флажком на антенне маячит позади. Над кабиной головы в фуражках, видны расставленные локти: наблюдают за нами в бинокли. Хорошо им кататься, когда мы несемся вприпрыжку.

Однажды я тоже катался по Ордруфскому полигону. Приехали вечером, атака на рассвете. Ночевали в лесу под кустами, завернувшись в шинели. Только задремал, пришли два старика из первого взвода, требуют сопроводить их до деревни: им водки хочется, а я места хорошо знаю. Повел стариков через лес в придорожный гаштет. Деды купили две бутылки, и так им в гаштете понравилось, что решили пузырь прямо там давануть. Вообще-то гаштет был закрыт – немцы живут по расписанию: рюмка шнапса, кружка пива – и домой. Только нашим воякам немецкая жизнь не указ. В гаштете деды нажрались, я их по очереди волоком тащил обратно. На край леса приволок, сел передохнуть, и тут меня стукнуло: куда их девать? Таскать по лесу и спрашивать: где тут ночует первый взвод? Решил я: пусть проспятся на опушке. Свое место отыскал и закемарил. А утром на поверке меня выводят из строя. Комбат надутый, ротный злой. И два старичка под охраной. Комбат спрашивает: «Он?» Старички кивают. Меня со старичками запирают в штрафной броник. Я и не знал, что такой ездит в полковом обозе – вроде как передвижная гауптвахта. Старички, матерясь, рассказали: на них, спящих, наткнулся под утро патруль. Зачем они меня продали – я не спрашивал. Понял еще ночью, что деды из правильных, то есть полное дерьмо, и решил не связываться. Катался с удобствами по полигону, слушал стрельбу, курил и подремывал изредка. Говорила бабушка: не делай добра людям и они тебе зла не сделают. Про бабушку к слову пришлось. У меня бабушка хорошая, такого не скажет.

Ну вот он, наш второй рубеж. Здесь мы передохнем немного и отдышимся. Окопы без стрелковых ячеек, потому располагаемся на глазок. Николенко бегает поверху и подравнивает нас. Мы теперь на время в обороне: будем отражать контратаку условного противника. Впереди поднимутся мишени, мы постреляем, отобьемся и рванем вперед, к последнему дневному рубежу.

Тишина стоит чудесная. Окопы здесь старые, чистые, плотно обшиты досками, грязно-серыми от дождей. Курю, присев на корточки, автомат у стенки. На уровне глаз меж досок обшивки торчат две толстые коленчатые травинки. Я плохой командир отделения. Пальцем протыкаю дырку в бруствере, хороню окурок. Бреду с обходом по траншее. Спрашиваю Вальку, много ли патронов он расстрелял на первом рубеже. Тот говорит мне: «Не ссы». У снайпера Степанова еще три полные винтовочные обоймы, и это хорошо: может быть, ему придется помогать гранатометчику. Мишень, изображающая танк, держится на толстом деревянном брусе, и если по брусу точно долбануть из снайперской винтовки Драгунова, датчик сработает, мишень завалится, взводу зачет.

Навстречу по траншее движется Полишко, он тоже совершал положенный обход.

– Ну как ты? – говорит Полишко.

– Что значит «как»?

Не люблю, когда меня жалеют, тем паче сомневаются, что справлюсь. Но зря я на Полишку ощетинился, он же без задней мысли, он мне друг.

– А я ноги носками натер.

– Присыпь тальком.

– Да присыпал уже…

Носки солдатам не положены, по уставу обязательны портянки. Они лучше: если к ним привыкнуть и правильно наматывать, они сами собой ступню облегают, как надо. Носок тоньше портянки, и вроде как с носком ноге свободнее, но это вредная свобода. Строевую в носках еще выдержишь, а при марш-броске или учениях даже слабый зазор в сапоге стешет ноги до крови. Я когда себе первые носки купил, старшине Пуцану на глаза попался. Он при мне разулся и портянку показал. Мол, тоже мог бы в носках щеголять, однако ноги берегу. Я старшине тогда поверил – фронтовик, солдатское дело знает. Но как же друг Полишко, наш лучший строевик, поддался моде и напялил носки, да еще на учение?.. Морда у Полишки виноватая.

– Слышь, – говорю, – у Ары запасные есть, давай возьмем, переобуешься.

– ДА поздно уже, – морщится Полишко.

– Ни хрена не поздно.

Запасные портянки у каптерщика Ары имеются. Полишко стягивает сапоги. О черт, фигово дело, вокруг пальцев носки темные от крови. Купил синтетику, салага. Мой друг носки снимает и прячет их в карман – жалко выбросить. Ара достает из вещмешка маленькую круглую жестянку, внутри как будто солидол.

– Мажь давай, – говорит Ара.

Полишко густо мажет вокруг и между пальцев, морда у него – сейчас расплачется. Укутывает ноги новенькими байковыми портянками, осторожно пихает в сапоги, встает, переминается.

– Ну как? – спрашиваем с Арой в один голос.

– Слушай, лучше! –удивляется Полишко, –А что за мазь?

– А сам не знаю, – говорит каптерщик – Земляк в мед пункте дал, себе на жопу мажет. Геморрой!

Сержант меняется в лице, я начинаю хохотать, каптерщик обижается: хороший мазь, везде поможет, земляк говорил. Мой друг тоже хихикает, жмет руку Аре и уходит по траншее в свое отделение. Я говорю Аре спасибо и возвращаюсь. Автомат на месте возле стенки. Вообще-то оставлять оружие без присмотра нельзя, наказуемо, оружие носят с собой. Как хорошо сидеть в окопе, греть лицо на солнышке и ничего не делать. На гражданке такие минуты не ценишь, тогда как в армии не делать ничего – уже сплошное удовольствие. Просто сидеть, курить, смотреть в никуда. Я так устал, что даже жрать не хочется воды еще полфляги, но надо поберечь, впереди стрельба и длинная пробежка.

По окопу от солдата к солдату передают команду приготовиться. Мы здесь уже бывали, пристрелялись. Замкомвзвода командует: «Огонь!» Мишени на двести. Мне уже не первый раз кажется, что компенсатор на дульном срезе установлен неточно, ствол при выстреле уводит вверх и вправо. Через наши головы ударяют танки. Из траншей начинают стрелять пехотные гранатометчики. Хлопок, шипение, граната уносится плоско над землей, виляя на лету – как она при этом вообще куда-то попадает? Слева размеренно долбит винтовка Степанова Танки замолкают, стрельба гаснет. Почему-то всегда смешны последние автоматные стуки – будто кто-то проспал и достреливает.

– Взвод, в атаку, вперед!

Ну, наорется сегодня Николенко.

– Отделение, вперед! Держать строй!

Вылезаем и бежим тяжелой рысью. Перевалим взгорок, а там уже близко, там ужин нормальный и отдых – до ночной атаки. Поясные мишени лежат на песке. Вот моя поясная, в фанере две четкие дырочки и боковая рейка расколота. Ну я, блин, снайпер, шомпол мне не нужен. Теперь бежать, бежать, бежать...

Мы вообще много бегаем. Утром на зарядке каждый день, потом на физре, потом марш-броски. И обязательные кроссы в воскресенье, до полкового стрельбища и обратно. Вокруг немецкие поля, в основном свекла и картошка. Мы пылим, топочем, громко дышим. Рядом на трофейном своем велике катит старшина Пуцан – папироса в зубах, фуражка на затылке, лихой казацкий чуб совсем без седины. Мы пробегаем под железнодорожным мостом, и если в это время по мосту проходит электричка, то немцы в вагонных окнах на просвет машут нам руками, особенно девчонки, их в поезде бывает много. Я на «дружбе» местных девчонок нагляделся, – наши лучше. А спроси: почему? – не скажу. Лучше, да и всё. Однако для солдата плохих девок не бывает. Но я не знаю ни одного солдата срочной службы, который бы реально с немкой переспал. Нет к тому возможностей. А разговоров – выше крыши. Другое дело офицеры и сверхсрочники, у них возможностей больше, но за этим делом здесь следят. Если что – спишут в Союз, не моргнув глазом, что будет полной катастрофой для служивого. Командиры в ГСВГ получают двойную зарплату: штатный оклад начисляется в Союзе и здесь еще такой же платят в марках. Так что разговоров у нас много, а фактов доказанных нет.

Бежим с пригорка вниз – уже полегче. Снова отстает Степанов. А мой друг Полишко ничего, чешет помаленьку и с виду даже не хромает.

Опять поясные в ста метрах. Стреляю от пояса, на третьей «двушке» затвор клацает: отвоевался. Теперь гранатой. Чуть плечо не вывихнул, но попал прямо в окоп. Снова приклад к хозяйству – и вперед. Хлопки повсюду, вполне киношное «Ура-а!». Я тоже ору во все горло и буквально сваливаюсь в траншею. Хлопок своей «лимонки» я вроде слышал, но озираюсь в окопе со страхом: а вдруг лежит, не взорвавшись? «Моя» мишень стоит на внешнем бруствере – без всяких датчиков, на палке, вбитой в землю. В фанере только одна дырка с краю. Ударом ладони вышибаю подствольный шомпол, что есть силы бью им, зажатым в кулаке, по центру мишени. Теперь нормально, убедительно, вполне зачетная дыра. Вставляю шомпол, щелкаю предохранителем. Ефрейтор Кротов наступление закончил.

Окопы новые, и рыли их не мы, повезло кому-то другому. Снимаю вещмешок, кладу у стенки, сверху автомат. В горле першит, башка пустая. По окопу бредет Николенко с озабоченным лицом. Спрашиваю, как там друг Полишко. Николенко сердито отмахивается и приказывает чистить оружие. Хитрец, командует он тихо, теперь же я в свою очередь должен гаркнуть на все отделение и стать врагом солдат, голодных и уставших.

– Когда жрать привезут?

– Когда надо. Давай командуй.

– Отделение! Ко мне!