Чтение онлайн

В сотне метров перед нами танки стопорят – качнувшись, будто на что-то наехали. Танк так устроен, или водилы ездить не умеют? Высовываюсь и гляжу вперед. Рубеж далеко, перед взгорком. Стараюсь рассмотреть, какие там мишени – щитовые или сеточные? По щитовым будут стрелять вкладным пулеметным стволом, потом искать пробоины. По сеточным мишеням – брусовой раме, затянутой «рабицей», танкисты стреляют штатными снарядами-болванками, Щитовую мишень такой снаряд на куски разнесет, а в сеточной он только дырки делает, потом их можно сосчитать. Ближний танк стреляет штатным, Удар закладывает уши, словно ты под воду нырнул. Привыкнуть невозможно. Окутавшись завесой выхлопа, танк движется вперед и снова замирает. Я, как учили, открываю рот. Выстрел. Танк вздрагивает. Говорят, на «семьдесят втором» хорошие стабилизаторы, можно стрелять на ходу. Я читал в «Военном обозрении»: у американцев и западных немцев давно уже так. Но мы их все равно передолбаем, если будет надо.

– Взвод, в атаку, вперед!

– Отделение, вперед! – кричу я за Николенкой и карабкаюсь наверх. Однако глубоко мы закопались! Смотрю налево, как там мои вылезают – каптерщик позже всех. Смотрю направо, не отстаем ли от второго отделения. В атаке главное – держаться в линию. Не отставать, не забегать вперед – проверяющие первым делом оценивают ротную «линейку». Терять равнение опасно и по более веской причине, особенно ночью: в темноте к мишеням можно выйти под углом, а если ты отстал, то при стрельбе снесешь соседу голову, а если забежал вперед – снесут тебе.

Танки снова бьют нас по ушам и катят вперед, повизгивая гусеницами. На этом рубеже они стрелять больше не будут. В армии чтят число три.

Теперь наша очередь.

Впереди на рубеже поднимаются поясные мишени из фанеры. Не знаю, есть ли на них датчики. Если есть, то надо целиться в землю под ними: пуля не попадет – кусок грунта или камешек по мишени стукнут, датчик среагирует и мишень опустит. Дырок в ней мы шомполами на бегу наделаем. Не первый год воюем.

– Взвод! – кричит Николенко. Ротные команды старшины Пуцана до меня не долетают. Бедный старик, каково ему будет за нами, молодыми, поспевать. – Огонь!

– Отделение, огонь!

Мишеней на стрелковом рубеже обычно по одной на каждого: отделение наступает – отделение обороняется. Прижимаю приклад локтем к пояснице, линией ствола ищу мишень. Стрелять навскидку будем позже. Беру ниже, чем хочется глазу, жму спусковой крючок и сразу отпускаю. Получается «двушка» – два выстрела. «Калаш» не танк, но тоже лупит здорово. Попал, не попал? Успеваю сделать еще четыре шага, и тут мишень нехотя заваливается назад. Датчики! Теперь вот можно порезвиться. Я правофланговый в отделении, слева от меня на бегу стреляет Ара. Его мишень стоит. Вскидываю автомат к плечу и заколачиваю «двушку». Мишень падает. Я или Ара? Неважно. Справа не мое, второе отделение, но я вколачиваю «двушку» в ближнюю мишень. Направо от плеча стрелять неловко, надо корпус разворачивать, мешает бегу.

– Взвод, гранатой!..

Вот и самое веселое. Автомат в левой руке на весу, правой достаю из подсумка «эф-один». Она тяжелая. Останавливаюсь, зажимаю автомат между колен, большой палец левой руки продеваю в кольцо «лимонки». Сейчас только слепой не свалит меня очередью из траншеи, будь там действительный враг. Дергаю кольцо, стряхиваю его на землю. Автомат снова в левой руке, правая с гранатой задрана для броска. Совсем не надо так сжимать скобу предохранителя, но пальцам не прикажешь.

– Огонь! – кричит Николенко.

Размахиваюсь и бросаю. Для оценки «отлично» надо угодить прямо в окоп. В роте я отнюдь не чемпион в швырянии гранат на дальность, а тут со страху перекинул метра на три. Прижимаю автомат к себе, прикладом закрываю яйца, голову в каске наклоняю вниз и почти вслепую семеню вперед. Положено считать секунды до разрыва, пока запал горит, но не выходит. Не в первый раз бросаем, но хоть умри – не получается считать. Слышу хлопок. И больше ничего, никакого там свиста осколков. По бокам впереди тоже хлопает. Подняв голову, перемахиваю траншею и уже тогда смотрю по сторонам. Отделение рубеж преодолело ровно, и общий взводный строй мы не нарушили, но вредные танкисты успели оторваться, надо сокращать дистанцию. Однако дело это не мое, а ротного. За ротного сейчас старшина. Свое-то дело, кстати, я профукал, зациклился с гранатой и не посмотрел: есть дырки на моей мишени или просто камешком задело и нужно было шомполом долбить. Черт с ней, с мишенью. Мне верится, что я в нее попал.

– Строй держать! – орет Николенко справа за моей спиной. – Шире шаг!

Это в кино командиры бегут впереди, увлекая бойцов. У нас они всегда сзади, понукают атакующую цепь.

Впереди перед взгорком большая полоса кустов малинника. Кусты густые и высокие, человека не видно, и пехоте в конце лета их непросто преодолевать. Войдет рота в малинник, а выйдут только офицеры и сержанты.

Танкисты начинают прибавлять. До второго рубежа почти километр. Мы бежим, они едут. Я в танк заглядывал – там тесно, но лучше, чем пешком намахивать. Вещмешок колотит по спине, ремешок от каски трет под подбородком. Сколько я патронов расстрелял? Шесть штук, похоже: «двушка» на свою мишень, по «двушке» налево-направо. Надо было на свою еще разок добавить. Степанов отстает, у него тяжелая винтовка Драгунова. А молдаване чешут дружно. Оглянуться бы да посмотреть, едут ли за нами проверяющие, но боюсь споткнуться и упасть. Бежишь ведь как на стометровке. Танкисты гребаные, на пехоту им плевать. У меня начинает колоть в боку. Залежался я на госпитальной койке. А ведь на спор пробегал шестикилометровый кросс, засунув руки в брючные карманы – особый стариковский шик. Еще и сигарету в зубы – совсем шикарно, но начальством запрещается.

Переваливаем взгорок, открывается даль полигона. На меня это всегда плохо действует. В детстве я ходил в лыжную секцию. Лесную трассу пробегал нормально – пять километров и взрослые десять. Бежишь себе извилистой лыжнею между сосен. Сзади набегают – ты прибавишь. Глядишь, и добежал, и даже на разряд. Другое дело – на равнине, когда видно, как далеко тебе переть и потом повторять вторым кругом. Грустно делается, и быстрее устаешь. Как назло, все зачетные первенства проводились на равнине. Лыжи я бросил, ушел в волейбол. И правильно сделал.

Степанов снова отстает. Сбоку от него бежит Колесников. Укорачивает шаг, равняется со снайпером, толкает локтем в спину. Степанов рушится, винтовка падает в траву. Кто же так делает, на хер! Собьет дыхалку молодой, потом совсем закиснет. Валька в принципе прав: вперед, прыжками, через не могу. На меня орет Николенко. Он тоже по-своему прав, я – командир отделения. Кого мне лично материть: Колесникова, молодого?

– Держать строй! Подтянись!

Обошелся без ругани. Молодой уже поднялся, взял винтовку. Намахался киркою Степанов. Ладно, чешем дальше.

Танки тормозят для выстрела, мы успеваем подтянуться. Они такие толстозадые, куда шире прикинутых мною трех метров. Дышу угарно-сладким выхлопом и замечаю, что у танковой башни грубая шершавая броня. А зачем ее полировать? Никакого военного смысла.

– Взвод, к бою! Противник слева!

Падаю наземь и оглядываюсь. Вот тебе сюрприз! Здесь раньше не было мишеней, а теперь стоят – слева под сорок пять градусов. Ростовые, удаление сто пятьдесят или больше. Молодец Николенко, заметил. Я лично бы мимо и пропер.