Чтение онлайн

— Мне кажется, что у фракийцев должны быть на головах шлемы, а на правых руках — наручи. Также и щиты. Хотя бы маленькие, круглые.

— Они отказались от своего обычного снаряжения.

— Чернокожие вооружены как самниты.

— Совершенно верно, царица. У них короткие прямые мечи, а у фракийцев, как видишь, серповидные. Они привыкли владеть таким оружием.

— Все-таки мне не нравится, что они без щитов. Будет кровь.

— Моя царица, — воскликнул Пап, в изумлении воздев руки, — какая же драка без крови? Это настоящие бойцы. Лучшие из гладиаторской школы в Капуе. Не какие-нибудь тироны, а мирмиллоны. Настоящие мирмиллоны! Каждый их них провеб более тридцати боев и вышел победителем.

— Тем более! Мне будет горько, если такие храбрецы перебьют друг друга.

— Моя царица. Не на пляски же они вышли! Если ты прикажешь им разойтись, они посчитают себя обиженными. Они готовые умереть ради тебя, а ты не желаешь смотреть на их искусство. Ну что я им скажу? Что? Сматывайте свои плащи и назад, в Капую? Да и твои гости не пожелают отпустить их просто так.

Клеопатра понимала, что поздно отказываться от гладиаторского боя, но ей стало как-то тоскливо при виде этих здоровых, сильных, красивых мужчин, которые через некоторое время будут убиты, пусть не все четверо, а только двое или трое, но все-таки убиты… Она поморщилась и больше не произнесла ни слова, а горбоносый Пап, сухой и худой, как борзая, истолковав её молчание как согласие, отошел.

Гладиаторы раскланялись перед пирующими, держа в руках обнаженные мечи. Разговоры, смех, перешептывания стихли. Теперь все взгляды были обращены только на них.

Бойцы постояли друг против друга и сблизились — мечи звякнули, звякнули ещё раз, потом еще. Каждый с легкостью отбивал удары другого, делал выпады, отступал, теснимый противником, затем нападал сам. Они менялись местами, застывали, чего-то выжидая. Вновь бросались друг на друга, скрещивая мечи с такой силой, что летели искры.

Сначала не было заметно никакой ярости в их борьбе; казалось, они просто упражняются в фехтовании; движения их были осторожны и продуманны. Они даже обменивались любезностями и улыбками, как друзья.

С лож неслись выкрики: одни подбадривали их, другие обвиняли в медлительности и требовали нападать.

Пап, недовольный тем, как они начали бой, приблизился к краю террасы и стал громко давать советы невысокому фракийцу, которому симпатизировал. Его звали Руса. И когда он делал не то, что надо, кричал:

— Слева, слева зайди! Нападай! Хорошо! Еще раз! Вот так! Бей, бей, Руса!

За Папом поднялись со своих мест и все остальные, как мужчины, так и женщины. Они сгрудились вокруг ромея и, как озорные дети, принялись кричать, прыгая и маша руками: "Руса! Руса!" Особенно старались Джама и Кассандра, обожавшие мужские потасовки и вооруженные драки.

Клеопатра одна осталась сидеть на ложе в окружении Ирады, Хармион, Ишмы и эфиопов с опахалами.

Царица смотрела на неистовство своих гостей и вспоминала слова Цезаря: "Чтобы народ был покоен, ему нужен хлеб и зрелища!"

"Господи, как все одинаковы: греки, ромеи, египтяне, варвары — им нужны только развлечения", — подумала она и поискала среди толпы желтый хитон Филона. Скульптор стоял у края террасы — не прыгал, не кричал, не хлопал в ладоши, но, судя по всему, бой и его увлек, как и всех остальных. Видимо, он хорошо владел своими чувствами, ибо казался совершенно спокоен. "Смотри, смотри, Филон, — шептала Клеопатра. — И стань отважен, как эти бойцы".

В это время фракиец Руса пригнулся под лезвием просвистевшего меча и, метнувшись вперед, пырнул своего противника в голый живот. Острое, кривое лезвие меча вошло в тело легко, будто в масло. Лицо негра исказилось от внезапной боли; меч выпал из ослабевших пальцев и звякнул об пол террасы. Боец рухнул, густая красная кровь ручейком стала растекаться из-под лежавшего навзничь тела.

Руса отер рукой вспотевший лоб, не сводя взора с дергавшегося в предсмертных судорогах черного гладиатора. Грудь фракийца, украшенная наколотым орлом, бурно вздымалась; левое плечо кровоточило от неглубокой раны.

Теперь все собравшиеся с жадностью уставились на другую сражающуюся пару. Оба гладиатора были ловки и сильны, и те мужчины, которые понимали в этом толк, говорили, что это был настоящий бой.

Широко расставив ноги, негр отбивался от фракийца с тупым остервенением; белели дико выкатившиеся белки его влажных глаз, черная кожа лоснилась от пота.

Вдруг он сделал едва заметный рывок вперед — и фракиец замер, с приоткрытым, точно от удивления, ртом; голая рука с кривым мечом на глазах у всех медленно стала опускаться. Многие не могли понять, что с ним случилось, а когда потекла кровь, всем стало ясно, что ему пришел конец. Фракиец пал как подкошенный.

Руса, стоявший в стороне, перепрыгнул через убитого товарища и стремительно, с отчаянной смелостью напал на черного противника. Тому пришлось отступить. Фракиец наносил удар за ударом; кривое острое лезвие меча так и мелькало, так и мелькало. С трудом защищаясь, негр отступил к краю террасы; сделав ещё один неосторожный шаг назад, он полетел вниз, на площадку, вперед руками. Было слышно, как глухо и тяжело его тело шлепнулось о каменные плиты.

Фракиец спрыгнул следом и, подскочив к навзничь лежавшему, поднял меч для удара. Черный гладиатор не шевелился. Тогда Руса поставил свою ногу, обутую в кожаную простую сандалию с высокой шнуровкой, тому на грудь и опустил руку с мечом: он не мог убить лежащего.

Возбужденные мужчины и женщины, стараясь перекричать друг друга, приказывали, советовали, просили:

— Убей его! Убей!

— Режь!

— Чего ты ждешь?

— Руби — он теперь твой!

Гладиатор озирался, точно затравленный, затем обратил свой взор на Клеопатру, находящуюся в глубине террасы. Тогда и все остальные, будто вспомнив, что, кроме них, есть ещё и царица, повернули в её сторону свои лица. Все ждали её решения.

Клеопатра не хотела больше убийств; она была потрясена случившимся, потому что все произошло вопреки её желанию, и в то же время восхищена искусством и бойцовскими качествами фракийца.

Немного помедлив, она поступила так, как это делают на Палатине, когда хотят прекратить кровопролитие, но подняла не кулак с отведенным большим пальцем, а раскрытую ладонь с разведенными пятью пальцами, что означало одно и то же — жизнь поверженному.

У мужчин вырвался вздох облегчения, а многие женщины, растроганные благородством и милостью царицы, даже прослезились; те и другие дружно захлопали в ладоши.