Чтение онлайн

Берия вышел из-за стола и протянул Ларисе свою пухлую ладонь. Она была влажной.

— Желаю успеха. И постарайтесь держаться подальше от передовой. Вы нужны нам живая.

Он вернулся к столу и вызвал помощника. Тот провел ее в кабинет, который был значительно меньших размеров, чем у Берия, но все же выглядел довольно внушительно. Здесь с ней повел продолжительный разговор тучный упитанный грузин в штатском костюме. Булькатые глаза его были подернуты масленой пленкой, а сам он источал сплошную учтивость.

— Вы не сразу попадете к Жукову,— без долгих предисловий и расспросов сказал он, с трудом справляясь с одышкой.— Не надо, чтобы там сразу догадались, что вы прямиком из Москвы. Сперва мы направим вас в дивизию генерала Белобородова. Это на Волоколамском направлении. Там вы какое-то время поработаете в медсанбате. Они, кстати, просили помочь им с медсестрами, в дивизии большие потери. А уж потом мы под благовидным предлогом переведем вас поближе к Жукову, скорее всего, в его штаб. Нам известно, что вы превосходная машинистка. Такое положение даст вам возможность много слышать и много видеть. Никаких записей вести не надо, все держите в голове. У вас будет связник, которому при встречах вы и будете передавать информацию. А чтобы ваши встречи со связником не бросались в глаза, вам придется сыграть роль его ППЖ.

— ППЖ? — не поняла Лариса.— Это еще что такое?

— ППЖ — означает «походно-полевая жена»,— осклабился ее инструктор,— Но это же чисто формально. Это вас ни к чему не будет обязывать.

Инструктаж этот длился долго и нудно, потом Ларису угостили бутербродами с языковой колбасой, чаем с молоком и отправили домой.

А в середине октября, в разгар немецкого наступления на Москву, Лариса оказалась в медсанбате, в Дедовске, где ее и увидел Сталин. Андрей, проводив Ларису (она уезжала на «газике», посланном в Москву по служебным делам из дивизии), стал каждый день надоедать своему шефу с просьбой отпустить его в народное ополчение. Его мучительно грызла совесть: Лариса на фронте, в пекле боев, а он, мужчина, отсиживается в тылу. Новый его шеф Поспелов, сменивший Мехлиса, не сдавался, напоминая собой крепость, которой не страшны никакие осады. Каждый раз он повторял одно и то же: на фронт Андрей поедет только в качестве военного корреспондента «Правды». В порыве человеколюбия и сострадания он даже пообещал, что командировки Андрея часто будут совпадать с маршрутами дивизии, в которой находится Лариса, и только это обещание на какое-то время побуждало Андрея умолкнуть. Сдерживала его и Женя, за которой нужен был постоянный присмотр, и хотя Тимофей Евлампиевич и Берта Борисовна наперебой брали на себя все заботы о девочке, Андрей понимал, что мать и отец — это одно, а дедушка и чужая тетя — это нечто совсем другое.

Уезжая, Лариса обещала писать как можно чаще, ей рассказывали, что полевая почта, несмотря на тяжелые бои, работает исправно. Но как трудно оказалось ей выполнить обещание! Раненых в медсанбате было великое множество, и их все подвозили и подвозили с передовой — на машинах, на лошадях, запряженных в розвальни, а то и приносили на носилках: поле боя было совсем рядом. И потому было не до писем.

Уже перед самым наступлением, когда в обстановке под Москвой наступил перелом и немцы под мощным напором наших частей стали откатываться назад, медсанбат посетил незнакомый Ларисе майор, довольно быстро разыскавший ее. Отозвав ее в сторонку и убедившись, что поблизости никого нет, он негромко сказал:

— На днях вас переведут в штаб Западного фронта, он сейчас в Перхушкове. Приказ уже получен. Так что не удивляйтесь и не сопротивляйтесь. Моя фамилия Бурлаков, буду держать с вами связь. В Перхушкове повстречаемся. Но считайте, что вы меня не видели и понятия обо мне не имеете. Я вам ничего не говорил. Все понятно? У вас хорошая зрительная память?

— Не жалуюсь.

— Вот и отлично. Постарайтесь меня запомнить. Ну и там, в штабе, будет проще. Как-никак вы будете моей ППЖ.

— Всю жизнь мечтала об этом,— с вызовом вздернула плечами Лариса.

— Кажется, не такой уж я уродливый,— улыбнулся Бурлаков.

Лариса более внимательно, уже с чисто женским любопытством оглядела его: он и впрямь не был уродом. Напротив, лицо его было аристократически породистым, темные глаза таили в себе что-то мечтательное и загадочное. Казалось, весь его благородный вид входил в резкое противоречие с той работой, которую он исполнял.

«Ему бы в поэты, а не в особисты,— подумала Лариса.— И что могло привести его в НКВД? Однако быстро же он тебя вычислил! Кажется, уже не вырваться из лап этого вездесущего Берия! Даже в такое время, когда немцы едва не взяли Москву, он занимается черт знает чем!»

А дальше все произошло именно так, как и сказал ей Бурлаков, и она еще раз имела возможность убедиться, насколько филигранно отработана система охоты за людьми и насколько прочны сети, которые неутомимо плетет ведомство Берия.

В Перхушково ее привезли морозным вечером. В высоком черном небе обжигающими угольками перемигивались звезды. Холодная луна бесстрастно смотрела на сошедшую с ума землю, видимо довольная тем, что земля так далеко от нее, и все, что происходит на ней — кровавые битвы, огненные взрывы, скрежет и лязг танковых гусениц, злой лай минометов, надсадный рев авиационных моторов, гибель и адские страдания людей,— все это ее, луны, совершенно не касается.

Несколько суток подряд в Подмосковье свирепствовала вьюга, избы, уцелевшие от бомбежек, стояли понуро, тяжело придавленные с крыш огромными копнами снега. В редком окошке подслеповато и трепетно дрожал огонек самодельного ночника, приспособленного из стреляной латунной гильзы.

Сани, в которых привезли Ларису, остановились у довольно высокого кирпичного дома. Здесь размещался штаб. Она поднялась по обледенелому крыльцу, возле которого в овчинном тулупе стоял часовой с автоматом на груди. Часовой вызвал дежурного, и Лариса оказалась в горнице, посреди которой стояли большой стол с телефонами и несколько табуреток. Дежурный проверил ее предписание и буднично сказал:

— Сейчас я доложу помощнику начальника штаба. А пока вас определят на ночлег. Утром придете в штаб, приступите к работе.

Так началась новая страничка в ее фронтовой биографии. Она снова печатала на машинке приказы, телеграммы, предписания, листовки, распоряжения, донесения, и ей чудилось, что вернулась молодость, вернулись и снова вторглись в ее жизнь и далекая отсюда станция Охотничья, и бой под Симбирском, и салон-вагон командарма Тухачевского, и плен у белых, и Олег Фаворский, и главное — ее Андрей, ее Женечка, которые были, в сущности, совсем-совсем близко и в то же время — будто бы совсем на другой планете.

Постепенно Лариса привыкала к фронту (и даже научилась спать под гул остервенелой артиллерийской канонады), к морозам и снежным сугробам, в которых порой увязала не только техника, но все преодолевающая пехота; к стону и бреду раненых, к стенаниям и плачу беженцев, к густому ядреному мату, к драконовским приказам, в которых свирепствовала угроза, к плотоядным взглядам бойцов, изголодавшихся по женской ласке. Не могла она только свыкнуться с тоской, терзавшей ее душу оттого, что часто очень долго не было весточек от Андрея и приложенных к ним коротеньких, но до слез трогательных писулек или открыточек Женечки. Не могла свыкнуться и с тем, что ей все время было мучительно стыдно и совестно смотреть на Жукова, когда он появлялся в штабе и все особисты, как люди, застигнутые в поле грозой, притихали, зная крутой нрав своего командующего. Ей чудилось, что Жуков, едва взглянув на нее, уже знает о ней все — и всю ее жизнь, и самые потайные думы, и даже то, что она приставлена к нему Берия, чтобы неусыпно следить за ним и доносить о каждом его слове и каждом его шаге. И потому, завидев Жукова, она спешила отвести от него смущенные глаза, повторяя про себя одни и те же слова, схожие с клятвой: никогда и ни за что она не скажет об этом человеке, на плечах которого лежит сейчас столь тяжелая ноша ответственности за Москву, а может, и за всю Россию,— никогда и ни за что она не скажет о нем ни единого слова хулы.