Чтение онлайн

— Господин Сталин,— первым начал Черчилль,— я хочу говорить с вами настолько откровенно, насколько это возможно в человеческих взаимоотношениях.

Сталин сразу же насторожился: если бы Черчилль больше не промолвил бы ни единого слова и тут же улетел бы в свой Лондон, ему, Сталину, и так уже все стало предельно ясно. Но он сделал вид, что не заподозрил во вступлении Черчилля никаких подводных рифов.

— Я ожидаю от вас, господин Сталин, такой же откровенности. Я ни за что не приехал бы в Москву, если бы не был уверен, что смогу обсуждать реальные вещи.

Черчилль остановился, все еще не решаясь сказать самое главное, и каким-то внутренним чутьем почуял, что Сталина начинает раздражать эта затянувшаяся прелюдия.

— Когда господин Молотов был в Лондоне,— Черчилль все еще старался оттянуть самую неприятную часть своего сообщения,— я говорил ему, что мы основательно планируем высадку наших войск на французское побережье. Однако я не давал заверений, что мы успеем подготовить эту операцию в нынешнем году.

Черчилль увидел, как при этих словах Сталин напрягся, лицо его сделалось каменным.

— Мы стоим уже на пороге сентября. А сентябрь, как известно, последний месяц, в течение которого можно полагаться на благоприятную погоду, способствующую успеху операции. Поэтому мы сейчас готовимся к очень масштабной операции в будущем году. Размах подготовки колоссален! Будущей весной на сборные пункты Великобритании ожидается прибытие более миллиона американских солдат, и мы сможем скомплектовать экспедиционную армию в двадцать семь дивизий, в которую английское правительство готово добавить двадцать одну дивизию. Почти половину этих войск составят бронетанковые части.

Сталин рассеянно слушал называемые Черчиллем цифры и все более мрачнел.

— Я хорошо понимаю,— продолжал Черчилль,— что этот план не дает никакой помощи России в текущем году. Но я убежден, что, когда план тысяча девятьсот сорок третьего года будет готов, немцы будут иметь более сильную армию на Западе, чем теперь.

Сталин при этих словах саркастически усмехнулся, ему не терпелось прервать Черчилля и высмеять его планы, но он не позволил себе этого.

— У меня есть самые серьезные доводы против того, чтобы осуществлять высадку экспедиционного корпуса в этом году.— Черчилль старался крутиться вокруг одной и той же мысли, оборачивая ее к собеседнику разными сторонами, хотя и видел, что эти попытки абсолютно не убеждают Сталина.— Сейчас у нас очень мало десантных судов, их хватит лишь для высадки первого эшелона десанта — это не больше шести дивизий. Побережье сильно укреплено…

Сталина не только не убеждали доводы Черчилля, но он, зная из данных разведки, об истинном положении английских войск, просто не верил ему; больше всего его раздражало и бесило то, что английский премьер, видимо, думает, что Сталин — простак и что ему очень легко втереть очки. Он едва сдерживал себя, чтобы не выпалить в лицо Черчиллю данные о том, что Англия в зоне Ла-Манша уже сейчас имеет значительное превосходство и в воздухе и на море. И что англичане могут уже сейчас высадить не шесть дивизий, а значительно больше. И что десантных средств для этого вполне достаточно. И что тридцатикилометровый пролив — не столь уж страшное препятствие для высадки десанта. И что вместо операции на французском побережье, которая сразу же оттянула бы большое число немецких дивизий с Восточного фронта, эта хитрая лиса намерена направлять тринадцать своих дивизий и восемьсот пятьдесят кораблей к черту на кулички, в Африку.

Но Сталин, держа в голове все эти данные, не стал говорить о них Черчиллю и лишь задал с виду совершенно невинный вопрос:

— Не считает ли господин Черчилль возможным атаковать хотя бы какую-либо часть французского побережья?

Черчилль извлек из своей папки карту и с тем оживлением, с каким полководцы хотят поведать миру о своих уже достигнутых победах, принялся доказывать, насколько трудно создать воздушное прикрытие где-либо, кроме как непосредственно по ту сторону Ла-Манша. Время от времени отрывая свои возбужденные глаза от карты, Черчилль все более убеждался, что и этот его порыв в должной мере не оценен Сталиным и вызывает у него разочарование.

— А каков радиус действия ваших истребителей? — спросил Сталин, думая о своем.— Разве они не могли бы, например, все время прилетать и улетать?

Черчилль посмотрел на Сталина как на ученика, не понимающего смысла в четырех действиях арифметики.

— Они могли бы, разумеется, прилетать и улетать, но при таком радиусе у них не осталось бы времени, чтобы вести боевые действия. Воздушное прикрытие необходимо держать развернутым для того, чтобы оно приносило какую-то пользу.

— Но во Франции, по нашим данным, нет ни одной сколько-нибудь сильной немецкой дивизии,— заметил Сталин.

— Ничего подобного! — с жаром воскликнул Черчилль, и глаза его вспыхнули горячими огоньками.— Во Франции находится двадцать пять германских дивизий, причем девять из них — это дивизии первой линии. На вашем месте, господин Сталин, я бы уволил вашего главного разведчика, поставляющего столь неверные сведения, или, на худой конец, устроил бы ему хорошую головомойку.

— С нашим разведчиком мы разберемся сами,— усмехнулся Сталин.— Из всех ваших пространных объяснений, господин премьер-министр, я уяснил, что вы не сможете создать второй фронт и не хотите высадить хотя бы шесть дивизий. Я правильно вас понял?

Черчилль кивнул головой.

— Впрочем,— тут же произнес он,— мы могли бы высадить эти шесть дивизий, но, уверяю вас, господин Сталин, что их высадка принесла бы больше вреда, чем пользы, ибо она сильно повредила бы большой операции, намечаемой на будущий год. Война — это война, а не безрассудство, и было бы глупо навлечь катастрофу, которая не принесет пользы никому…

— Мы придерживаемся совсем другого мнения о войне,— нервно прервал его Сталин.— Человек, который не готов рисковать, не может выиграть войну. Чем объяснить, господин Черчилль, что вы так боитесь немцев? Наш опыт доказывает, что войска должны быть испытаны в бою, нельзя получить никакого представления о том, какова их ценность, если войска не испытать в бою.

Из всей этой тирады Сталина Черчилля больше всего взбесили слова о том, что он, Черчилль, боится немцев. И это говорят ему, прямому потомку воинственного герцога Мальборо, ему, старому морскому волку, чья храбрость известна каждому англичанину? Нет, большего оскорбления для себя он не мог и представить! Но он напряг всю свою выдержку, чтобы оставаться внешне невозмутимым.

— А не задавался ли когда-нибудь премьер Сталин вопросом, почему Гитлер не вторгся в Англию еще в тысяча девятьсот сороковом году?