Чтение онлайн

Вечером подойдешь к окну, а за ним — темень и свист. Небо, вроде бы, безоблачное, но звезды в нем тусклые, как старые канцелярские кнопки…

Анна Матвеевна слушала Оську и соглашалась. Да, есть от чего захандрить.

— Но есть, Ос е нька, и средство от такой унылости.

— Какое?

— Дневник… Да нет, не школьный с отметками, а личный. Со всякими записями. Хочешь, подарю тебе толстую тетрадку? Будешь записывать в нее все хорошее, что вспомнится. Мысли и впечатления. И события. Это очень помогает навести в душе порядок.

Оська подумал.

— Ладно… Спасибо.

Тетрадка оказалась в клеенчатой, зеленовато-голубой с волнистыми разводами корочке. Наверно, она была из старых времен, из молодых лет Анны Матвеевны. Так нравилось думать Оське. Впрочем, листы были обыкновенные, в клеточку.

Вечером Оська сел с тетрадкой у лампы.

— Уроки готовишь? — с удовольствием сказала мама.

— М-м, гм… — Это можно было понимать как угодно.

Для “прогоняния” унылости и согревания души надо было написать что-нибудь про лето. Но летом Оська был неразлучен с Эдиком. И всякая страница хранила бы печаль прерванной дружбы.

“Да нет у меня никакой печали!”

“Хоть самому себе-то не ври!”

“Я не вру!”

“Тогда пиши”.

“Не хочется почему-то…”

Надо было бы рассказать в дневнике и про Норика. Про Николу-на-Цепях, про Сильвера. Но Оська боялся. Ведь пришлось бы писать, как лезли по Цепи. А вдруг мама или Анка найдут дневник и прочитают? Вот шум-то будет!.. Но это не главная причина. Главной было суеверное опасение. Оське чудилось, что если все это доверит он бумаге, то словно попрощается с Нориком. И тогда они уж точно больше не встретятся. А пока надежда на встречу все-таки жила.

О чем же писать-то? И не стал Оська прятаться от печали.

Он горько и честно рассказал в дневнике про гаражи, про свою заметку в газете (даже вклеил ее в тетрадь) и про то, как все кончилось с Тюриным.

Ну а после записывал всякие отдельные случаи — что было, что видел, что вспомнилось. Не по порядку, а как придет в голову.

Однажды Анна Матвеевна спросила:

— Ну, Ос е нька, что с моей тетрадкой? Небось, лежит чистенькая?

Оська похвастался, что записал уже двадцать две страницы.

Ховрин был здесь же. И сразу навострил уши.

— Что за страницы?

— Да так, пустяки всякие…

— Дай почитать! Я же во какой любопытный!.. Или там сердечные дела?

— Да ничего там сердечного!

Тогда Ховрин пристал: “покажи” да “покажи”. Оська мялся и упирался.

— В тебе нет ни капельки благородства, Оскар Чалка! Это даже непорядочно! Я же тебе показывал свои черновики!

Это была правда. Ховрин давал ему почитать наброски повести про свои студенческие годы: как он с третьекурсниками-историками был на раскопках древнегреческих развалин, как они там откопали гончарную мастерскую, как пели по вечерам под гитару, а звезды купались (просто бултыхались!) в темном море. И как он, Яша Ховрин, слегка влюбился в маленькую смуглую Свету Селенчук. А главное — как пришло ощущение, что он не просто Ховрин, а частичка громадной жизни. И что он связан со множеством людей. Даже с той семьей гончара, что жила в древнем городе две тысячи лет назад…

Оське понравилось. И он тогда сказал сердито:

— А почему вы это не дописали?

— Как-то все не мог собраться. А потом стало казаться, что чушь…

— Никакая не чушь. Наоборот!

— Может, ты и прав. Надо будет перечитать…

И сейчас Оська понял, что никуда не денешься, долги надо платить. На следующий день принес тетрадь и, сопя от неловкости, сунул Ховрину.

Ховрин внимательно прочитал все страницы (Оська вздыхал и томился). Ховрин мизинцем поскреб шрам на вмятой щеке.

— Кое-что можно было бы чуть поправить и напечатать…

— Что? — перепугался Оська.

— Да вот, хотя бы самое начало. Лирическая публицистика, если можно так выразиться. “Вот так и закончилась дружба,,,”

— Ой, я не хочу про это!

— Видишь ли… ты не хочешь, а многих людей эти строчки заставят вздохнуть и задуматься. Можно ведь убрать из текста имена и лишние узнаваемые детали. Главное тут — настроение. Это будет не частный случай, а, так сказать, обобщение…

Ховрин умел уговаривать.

Заметку (или как это еще называется?) напечатали через неделю. Начиналась она словами “Был у меня друг, настоящий…” А кончалась так: “Теперь уже ничего нельзя изменить. Тут даже бесполезно сравнивать, кто больше виноват. Просто мы оба оказались разные, только сначала про это не знали. Будто долго шли по одной дороге, и вдруг развилка…”

В классе Оську почему-то не поддразнивали, даже ничего не говорили. Только поглядывали с пониманием. А Тюрин… он даже и не поглядывал. Просто держался так, будто никакого Оскара Чалки нет и никогда не было на свете.

А потом поместили в “Посейдоне” еще одну Оськину заметку. Над заголовком было написано: “Странички из дневника”. А название — “Мурка и горький лед”. Конечно Ховрин кое-что поправил, вычеркнул, расставил абзацы. Но в общем-то осталось все почти так, как в тетради.

“Наш город совсем заледенел, будто его злой волшебник перенес в другое пространство, в антарктическое какое-то. Всюду ледяная кора и сосульки-сталактиты. И обидно, что даже сосать их нельзя — сплошная соль и горечь.

На нашей улице есть старинный дом, у него в фундаменте углубления, будто пещерки. Там раньше были подвальные окошки, а потом их замуровали.