Давно закончилась осада... (сборник)
Шрифт:
— А то разукрасишь мне всю машину…
Он затолкал Оську на заднее сиденье. Автомобиль рванулся. Оська закрыл глаза. Опять подкатило… Нет! Не надо!..
Потом Оську несли, стаскивали с него одежду — всю, до ниточки. Пусть. Все равно умирать…
Обжигающе горячая (или обжигающе холодная) вода ванны, сверху тугие, тоже обжигающие струи… Пена… Оська наконец приоткрыл глаза. Увидел, что моет его не дядька, а высокая седая старуха. Мыла она крепко, с нажимом, поворачивала и терла, как куклу. Пусть… Не было сил ни для спора, ни для стыда. Только…
— Ой… горячо…
— Терпи, добрый молодец. Скажи спасибо, что живой…
Правда живой? Ой…
Старуха выволокла его из ванны, растерла тремя решительными взмахами, закутала во что-то. Сунула к губам чашку.
— Пей.
В чашке было холодное, горькое, пахнущее аптекой…
— М-м-м…
— Пей сейчас же! — И шлепок.
Он сглотал. И сразу опять:
— М-м-м… — разглядел унитаз, сунулся к нему головой. Выплюнул все…
— Вот и хорошо. — Старухины руки снова подняли его. — Яков! Уложи это чадо, пусть отойдет…
И вновь пришла темнота — но уже не тяжелая, а спасительная, без мук…
Очнулся Оська ранним вечером. За окном незнакомой квартиры была густая синева. Горела на столе лампа. Хозяин квартиры стоял над Оськой и глядел с высоты своего роста. Оська смутно вспомнил, что во время всей суеты старуха называла этого дядьку Яковом.
Лицо у Якова было не просто худое, а чересчур. Одна щека более впалая, чем другая, словно втянута внутрь. И на ней кривой белый шрам. Рот был большой и насмешливый. Продолговатые, непонятного цвета глаза сидели так широко, что, казалось, будто уголки их выходят за виски. А над узким лбом клочками торчала темная шевелюра с проседью.
Несмотря на проседь Яков был не старый. Примерно как Оськин отец, а то и моложе.
— Ну? — высоким голосом сказал Яков из-под потолка. — Очухался?
Оська шмыгнул носом. Прислушался к себе. Стыдливо сказал:
— Ага…
— Тебе повезло, — усмехнулся Яков. — Ты принял самую подходящую дозу. Не такую, чтобы помереть, но достаточную, чтобы понять, какая это… блевотина.
Оська содрогнулся и тяжело задышал. Он помнил, что с ним было. Скомканно, обрывками, но помнил.
— Перебирайся в кресло, я поправлю постель.
Оська зашевелился и понял, что он в большущей пижамной куртке на голое тело. Сел. Качнул головой. Она не кружилась, только была какой-то чересчур пустой… Боясь нового приступа дурноты, Оська неловко перебрался в кресло. Натянул подол на ноги.
Яков разгладил простыню, взбил подушку — словно готовил постель для кого-то еще.
— А одежда? — боязливо спросил Оська. — Она где?
Яков шагнул к столу.
— Одежда подождет. Она пока ни к чему. По крайней мере, штаны. Мы еще не закончили программу. Была санитарная часть, а теперь, после антракта, предстоит воспитательная.
“О-о-о…” — раздалось внутри у Оськи. Похоже на вскрик Норика на обрыве, когда тот ужаснулся высоты. Оська съежился и замер.
Яков со стола взял длинный тонкий предмет.
— Известно тебе, что это такое?
— Ну что… линейка это… — бормотнул Оська.
— Правильно. А точнее, половина раздвижной штурманской линейки. Для нашего дела хватит и этой половины. Очень радикальное средство для прочистки мозгов и повышения здравомыслия у начинающих токсикоманов. Путем резкого соприкосновения с их кормовой частью…
Оська ощутил полную неспособность к сопротивлению. И покорность судьбе. Как тогда, при первой встрече с Сильвером. Но из последних слабеньких сил выдавил:
— Это же… нельзя…
— Почему, позвольте вас, сударь, спросить?
Оська опять засопел.
— Ну, потому что… нарушение прав человека… — “Вот дурак-то…”
— В самом деле? — ядовито отозвался Яков. — Допустим. Но похож ли ты был на человека, когда там, на улице… пардон, заблевал всю обочину?
Оська тряхнула судорога. “Так тебе и надо, скотина”, — сказал он себе. Но не было сил злиться даже на себя. И спорить не было сил. И все же он возразил жалобно:
— Но сейчас-то… я ведь уже похож… немного…
— Гм… — Яков похлопал о ладонь линейкой. — Я вижу, у нас нестыковка мнений. Значит, нужен третейский судья. Знаешь, кто это такой?
— Это… третий человек, что ли?
— Именно! И для этой роли лучше других подойдет твоя мама. Позвоним ей и спросим, как она отнесется к намеченной воспитательной мере. Когда узнает про все, что случилось…
“Этого еще не хватало! Мало она, что ли, изводится из-за отца!” Зареветь бы отчаянно: “Не надо! Пожалуйста!” Но вместо этого он слабенько попытался обратить дело в шутку:
— А ябедничать нехорошо…
— А нюхать всякую дрянь хорошо?
— Я… это случайно. Первый раз.
— Догадываюсь. Вот и надо принять меры, чтобы первый и последний… Ну что? Звоним? — Он потянулся к телефону рядом с лампой.
— Вы же… все равно не знаете, куда…
— А ты не скажешь? Будешь молчать, как партизан на допросе?
— Буду, — неуверенно пообещал Оська.
— Ты думаешь, я так глуп? Пока ты тут… отдыхал, я случайно заглянул в твои карманы. И обнаружил читательский билет городской детской библиотеки, в котором и прочитал твое почтенное имя. Думаешь, трудно выяснить, где живет пятиклассник Оскар Чалка со своим семейством? У меня, друг мой, в компьютере вся адресная книга…
На столе и правда поблескивал экран монитора.
— А у нас дома нет телефона.
— А на работе у твоей мамы, Маргариты Петровны Чалка, есть. И компьютер, кстати, не нужен. С Маргаритой Петровной я встречался по делам службы этой весной. Несколько раз. Очень славно беседовали. Думаю, найдем общий язык и сейчас… И номер помню: тридцать девять, ноль три, пятьдесят два. Правильно?