Чтение онлайн

— А ну брысь!

Вот и весь разговор.

Полдня Оська кипел негодованием, поругался из-за этого с Анакондой, а вечером рассказал про все маме.

Мама тоже возмутилась. Обошла соседок. Утром несколько женщин сходили в управление микрорайона. Там им сказали, что управление имеет право распоряжаться местной территорией. Денег управлению не хватает на жилищный ремонт, вот оно и решило сдать площадку в аренду гаражному кооперативу “Вега”.

— А как же дети? Им теперь и в мячик поиграть негде!

— Детям оборудуем другую площадку… когда придет время и будут деньги.

Оська узнал о таком разговоре, когда мама пришла на обеденный перерыв. И просто забулькал от возмущения. И опять побежал за ребятами. За Эдькой не побежал. Тот утром в школе сказал, что вчера его не выпустил из дома отец — за двойку по истории. И сегодня выпустит едва ли…

На площадке с разметенным снегом никого не было. Но торчали всюду аккуратные колышки. Можно было их выдернуть, но что это даст?

Трое друзей-первоклассников — Тараска, Дима и Павлик — сказали, что надо раздобыть взрывчатку и, когда появятся гаражи, устроить “во-от такой тарарах!”. Эту дурь им простили за храбрость и малолетство.

— Надо устроить пикет! С плакатами! — кипятился Оська. — Они придут, а мы стоим стеной! Не будут же драться с пацанами!

— Раскидают, вот и все, — возразил умудренный жизнью Андрейка Варан, Оськин сосед по дому.

А деловитый и упитанный Жора Кисляк сообщил:

— Мне батя такой плакат напишет на том самом месте… Опять буду три ночи на животе спать. Он, папаша-то, сам подал заявку на один из гаражей на этом месте…

— Многие ребята не захотят спорить, — подал голос Владик Величко. — У одних отцы тоже на гаражи здесь рассчитывают, другие просто побоятся… чтобы не спать на животе. Вот если бы нашелся взрослый, у которого какая-то власть…

И Оська подумал о Ховрине.

Ох как боязно было идти. А не идти — еще хуже. Это… ну, как бы пообещал лезть по Цепи вместе с Нориком, а потом отступился.

Улица Старых Партизан, дом три, квартира семь…

Дом был старый, двухэтажный, вроде Оськиного. А квартира на первом этаже. У двери Оська долго не решался позвонить. Вздыхал и топтался. И дотоптался: его увидели в глазок.

Дверь открыла знакомая седая дама.

— А я слышу: кто-то пыхтит. Старый знакомый. Заходи…

Он шагнул.

— Ты, конечно, к Ховрину?

— Ага… Да.

— И, конечно, по срочному делу?

— По срочному…

— А он в редакции. Если очень срочно, надо идти туда

— Я адреса не знаю… — Оська тискал в кулаках шапчонку со следами растаявшего снега.

— Подожди. — Мать Ховрина ушла. Из-за прикрытой двери скоро послышался ее приглушенный голос.

Потом она вышла опять.

— Ну, раздевайся, проходи. Я позвонила, он сказал: “Сейчас приеду”.

“Ой… — ёкнуло в Оське. — А может, он решил, что я насчет линейки? Да нет, с этим не спешат…”

Оська стряхнул куртку и ботинки. Вошел в комнату.

— Посиди, он будет скоро… — И хозяйка оставила Оську одного. Он вдруг ощутил, как колотится сердце. “Неужели он специально из-за меня сорвался и приедет?”

Стал ждать и оглядываться.

Кабинет Ховрина? Знакомый (ох, какой знакомый!) узкий диван. Кресло под тигровым пледом. Широкий стол с компьютером и еще с каким-то аппаратом. Кучи папок и бумаг с отпечатанным текстом. На стене большущая фотография под стеклом: клипер “Катти Сарк” на полном ходу. У Оськи дома, в папиной комнате, такая же. (Как Оська в прошлый раз ее тут не заметил? Видать “хорош” был!).

Некрашенный стеллаж. На одной из его стоек, на гвозде, морской бинокль — тоже почти как у Оськи дома (подарок Эдьки на день рождения — тот его выпросил у деда)…

А еще на стеллаже — закрывая несколько рядов книг — висела карта. Все Южноморское побережье Республики и прилегающих территорий и акваторий. Оська видел такую в пароходстве, когда заходил туда с отцом. Настоящая морская карта: с компасными картушками, с цветными колечками маяков, с квадратами меркаторской сетки координат…

На карте было много цветных линий. Всякие рейсы и границы.

Опять зашла хозяйка. Оська насупился на краешке стула. Хозяйка села напротив. Теперь она не казалась суровой. Ну да, прямая, нос с горбинкой, гладкая седая прическа с ровным пробором, сжатый рот. Но в глазах не было строгости. А были, кажется, огоньки любопытства.

— Как тебя зовут, юноша? Я не запомнила в тот раз.

— Оська… Можно Ося…

— Ося… Я когда училась в школе, у нас в классе тоже был Ося.

— Он, наверно, Осип. А я Оск а р.

— Он — Остап. Остап Гальчик. Маленький такой, славный, его все любили. Девочки называли “Ос е нька”…

“Ох, не надо грустных историй! Вроде тех, что у Сильвера, про Митю…”

— А теперь Ос е нька — заслуженный артист в республиканской опере, баритон. Подумать только — этакая веснушчатая кроха была, как божья коровка, и вдруг —баритон. Знаешь, что такое баритон?

— Ну… между тенором и басом, да? — Оська поджал под кресло ногу, потому что заметил: на носке, на большом пальце дырка.

— Умница… Ос е нька. — Она, как Сильвер, взлохматила ему волосы. Только руки были другие — легкие, с очень длинными пальцами. Наверно, старая пианистка.

— У меня папа пел баритоном, когда был курсантом. У них в училище был хор… Оська говорил это, глядя в сторону. Темная память о недавнем висела над ним.

Мать Ховрина чуть нагнулась к нему, глянула внимательно. Сложила руки на коленях.

“Ее зовут Анна Матвеевна”, — вспомнил Оська. И, глядя на тонкие сухие пальцы, выговорил: