Чтение онлайн

Кстати, несмотря на род занятий, в Диме не было ни тени богемности. Никакого он не имел отношения к типажу тусовочного беспредельщика и суицидального отморозка. Даже пил в меру, а после того как близкий его приятель загнулся от героинового передозняка, Северин не только глухо завязал с любой «дурью», но не пропустил ни одной антинаркотической акции… Парадоксальная для автора столь агрессивных панк-композиций бытовая толерантность, мягкость и незлобивость, говорят, сочеталась в нем с глухой упертой непримиримостью во всем, что касалось общественной позиции. Всю жизнь проживя В ЭТОЙ СТРАНЕ, он ни в какую не желал принимать к сведению и исполнению, что социальный дарвинизм здесь безальтернативен, что жлобская, в принципе не знающая управы вседозволенность властей испокон веку находится у нас в совершеннейшей, трогательнейшей гармонии с тотальным скотским безразличием остального населения… Словом, донкихотство его, упорное игнорирование реальности приближалось к той грани, где перестает умилять и вызывает уже что-то вроде раздражения: «Взрослеть пора!».

…Какого черта я во все это вникал? Какое, блин, отношение его мировоззрение и нюансы характера имели к нынешним моим заморочкам?

Никакого. Блин. Но ведь и не из интереса к личности покойника я таскался на рандеву с Настей…

Она была загадочная девушка. О себе не рассказывала ничего вообще — а любопытствовать я не решался (она бы спросила: «А до меня-то вам что за дело?» — и мне нечего было бы ответить). И мог только гадать — как о роде ее занятий, так и о том, что связывало ее с этим нищим маргиналом. Всегда очень хорошо одетая, вполне себе гламурного облика… Странно.

Высокая, с меня ростом, с роскошными волосами неуловимого оттенка, казавшимися в зависимости от освещения то каштановыми, то рыжеватыми; легкий, но заметный монголоидный акцент в форме скул и разрезе глаз… Никогда мне не доводилось плотно общаться с подобными девицами — так что теперь я объяснимо впадал в придурковатую послушную приторможенность и только втихаря на Настю косился.

Результаты этих наблюдений были местами примечательны. Например, она все время носила свитера с высоким горлом — я обратил на это внимание после того, как случайно заметил однажды над отворотом на белой коже пару контрастных лиловых пятнышек: оконечности продолговатых несвежих синяков, похожих на следы сдавливания пальцами. С тех пор я стал невольно присматриваться — и убедился: она действительно всегда держит шею закрытой. Извращенка? Асфиктоманка? Жертва извращенца?.. Все это, разумеется, совершенно меня не касалось, но воображение будило.

Я понял, что последнее пора тормозить, когда Настя мне приснилась — в предсказуемом амплуа. Во сне я валялся на спине, распаренный и податливый, а она, зажав мои бедра своими ногами, энергично устроилась сверху, резким движением головы отбросила назад волосы, задвигалась торопливо-ритмично, словно качая воду из колонки. Стала клониться вперед, скользнула напряженными царапающими пальцами по моим плечам и ключицам; волосы опять упали ей на лицо, я не видел его сейчас — да и ничего, в общем, не видел: вода уже пошла вверх, в кран, и быстрее, чем надо бы… И тут Настины кисти вдруг сомкнулись у меня на горле: неожиданно и с силой.

Я дернулся, но она налегла, вдавливая мою голову в подушку и намертво пережимая гортань, вогнав ногти глубоко в кожу. Я вцепился в ее предплечья, пытаясь отодрать их от себя, — но они, такие узенькие, оказались совершенно стальными, неподатливыми и неумолимыми, как рычаги, как поршни; я заерзал было, но бедра оставались заклещенными ее ногами, я не мог из-под нее вырваться, а воздуха не было, ни капли его не поступало через сдавленную, казалось, до толщины нескольких сантиметров шею, в глазах совсем потемнело… Ни черта уже не соображая, я бросил руки куда-то вверх, вдоль ее плечей, запутался пальцами в волосах, ткнулся в лицо. Мазнув по губам и подбородку, нащупал в неописуемой дали ее напряженную тонкую шею, стиснул обеими ладонями, как некую рукоять, как древко… Мы душили друг друга, бешено сцепившись, отключаясь, но не ослабевая хватки, и обоюдное стремление не кончить первым превратилось в стремление не потерять первым сознания, соединившись с ним, сплавившись в патологическое единство, — и когда темень наконец прорвалась и погребла, тело и разум разом лопнули судорогой агонии и ликования.

Я слушал его музыку — и поражался, сколько в ней ненависти, ужаса от безнадежности окружающего и в конечном итоге — отчаяния. Да не был ни черта этот Северин источником такого уж щенячьего энтузиазма… В чем-то он должен был быть типом довольно мрачным и жестким. К двадцати восьми, двигаясь всю сознательную жизнь против общего хода вещей, при всем своем прирожденном идеализме он не мог не сделаться порядочным мизантропом. В слишком уж страшной и отвратительной реальности ему приходилось существовать, постоянно наблюдая ее предельное и последовательное, беспощадное, уничтожающее противоречие любым идеалам…

Я перетасовал футляры взятых у Насти дисков и вздрогнул. На одном из них, на обложке, явно кустарно сделанной на цветном принтере, крупно стояло: «ФаК». Видимо, в качестве названия группы (панки, понимаешь)… Ну да, а это, надо полагать, альбом: «синдром» какой-то… парафинный… парафренный…

Я набрал Настю.

— Да, была у него одна из групп такая. Это типа аббревиатура, я уже не помню, как расшифровывалась. Дурацкое было название, бессмысленное… панковское, короче. Как, знаете, «Автоматические удовлетворители», в таком духе… Я, кстати, помню, как он эту команду собрал. Их там хорошая компания подобралась, классные ребята, все друзья. Играли вместе, квасили вместе, в пикетах каких-то участвовали… Димка всегда гордился: единомышленники, говорил… Я вроде слышала, кто-то из них потом тоже… то ли погиб… то ли несчастье какое-то с ним случилось…

Команда, как выяснилось, именовалась «Фантастические Конфабуляции» и состояла из четырех человек. На данный момент трое из них были мертвы, а один полностью парализован.

Родионову, северинскому «единомышленнику», шили подготовку к теракту и участие в террористической организации. Таковой организацией, видимо, планировалось объявить городское незарегистрированное движеньице «КОМКОН» («Коммунистический контрудар» или что-то в этом духе) — несколько десятков интеллигентских детей, читателей Стругацких, ходивших на митинги в защиту пенсионеров и обклеивавших остановки левацкими листовками.

Знаем, знаем. Это называется у ментов игриво: «слоник». На голову тебе натягивают противогаз — и пережимают шланг. И ты, скованный за спинкой стула наручниками, едва видящий через грязные окуляры бухие садистские рыла, задыхаешься в резиновом мешке, дергаешься, извиваешься, сипишь, теряешь сознание…

Ч-черт… Я помотал головой.

…Правоохранительный фольклор вообще не лишен изобретательности. Что такое, например, на их языке «интернет»? Это когда через несговорчивого подследственного пропускают ток.