Чтение онлайн

Дьюла Хорват тяжко вздохнул.

— Не могу. Одолевают мрачные мысли. На каждом шагу вижу такое… Не ждал. Не рассчитывал.

— Лес рубят — щепки летят. Ни одна революция не обходилась без солидных издержек. Впрочем, что я говорю, кого поучаю? Профессора-марксиста! Пардон. Гран пардон.

С улицы Кошута друзья свернули вправо и через несколько минут попали в боковую короткую улочку. Это знаменитый уголок Будапешта. Здесь еще сохранилось старинное кафе «Пилвакс», где Петефи утром 15 марта 1848 года при восторженных криках мартовской молодежи прочел свою «Национальную песнь». Отсюда вылился первый революционный поток на улицы Будапешта.

Проходя мимо этого кафе, Ласло Киш многозначительно взглянул на профессора, подмигнул ему.

— Вот где корни величия клуба Петефи! Преклони колени, Дюси, склони голову!

— Не валяй дурака, Лаци!

— Неблагодарный ишак! Смотри, дух великих предков может наказать тебя за такую непочтительность.

Пересекли улицу Петефи, вышли на улицу Ваци, тоже узенькую, короткую и тоже знаменитую. Но слава ее не революционная, а совсем другого рода. Это своеобразный легальный заповедник частной собственности в социалистическом Будапеште. Тут господствовал дух предпринимательства, барыша, моды, спекуляции. Владельцы небольших лавок, существующие на законных основаниях, имеющие патенты, снабжали тех будапештцев, которые имели бешеные деньги, галстуками редчайших расцветок, модельными туфлями, не уступающими всемирно известным «Бали», невиданными дамскими сумками, тканями с неповторимыми рисунками, нейлонами, перлонами и силонами. До 23 октября здесь было многолюдно, шумно, как на толкучке. Сейчас почти пустынно, мертво. Покупатели и продавцы не верят в перемирие и не спешат покидать свои квартиры и убежища.

Двери и окна лавочек, мастерских и пошивочных ателье наглухо зашторены оцинкованным железом. Там и сям броско белеют клочки бумажек с крупными цветными надписями на западный манер: Privat.

Приват! Частное. Личное. Всесветное волшебное слово. Охранная грамота буржуа. Уважай! Цени! Проходи мимо, погромщик! Грабь и жги в другом месте, в магазинах, принадлежащих государству, кооперации. В универмаге «Корвин», например, несколько этажей, и все забиты отличными товарами.

Ласло Киш остановился, щелкнул ногтем по бумажке с заклинанием масека-частника.

— Знаменательно! Частная собственность стала реальной надежной силой, а коммуна…

— Н-да!.. — неопределенно промычал Дьюла Хорват и прошел дальше, с хмурым любопытством разглядывая привычную и вместе с тем заметно обновленную чужую улочку.

Да, венгерские нэпманы не дрожат ни за свою шкуру, ни за свое добро. Им такая революция не страшна. Почему? Чем она им понравилась? Какой стороной?

— Ты чего надулся, Дюси? — встревожился Ласло Киш.

— Так…

— Сейчас я тебя развеселю. Разбогатеть хочешь?

— Что?.. Не понимаю.

— Я говорю, есть возможность в одно мгновение капитал сколотить. Не понимаешь? Посмотри туда. — Ласло Киш кивнул на полутемную подворотню, в которой копошились какие-то фигуры. — Один из филиалов черной биржи. Родилась она в эти дни, как Афродита из пены морской.

— И чем там торгуют?

— Долларами. Английскими фунтами стерлингов. Аденауэровской маркой. Шведскими кронами. Голландскими гульденами. Легковыми и грузовыми машинами. Оружием. Мукой. Золотом. Серебром. Ураном.

— Чем?

— Ураном. Венгерского производства. Не в чистом виде, конечно, в материализованном, в акциях. Не соображаешь? Земля, где добывается венгерский уран, принадлежала когда-то акционерной горной компании. Теперь ее акции, те, которые не были использованы в свое время как туалетная бумага, высоко котируются. В твердой валюте.

— Не может быть.

— Почему же? Обстановка прояснилась окончательно, русские уходят, и мы больше не будем продавать им уран за рубли. Валюту будем огребать. Если желаешь приобрести урановые акции, я могу устроить тебе по дружбе дюжину. И в придачу подброшу две дюжины акций бывшего акционерного общества «Ганц» да дюжины три чепельских заводов.

У Дьюлы Хорвата гневно задрожали губы, руки сжались в кулаки.

— Мерзавцы!.. Мой брат кровь пролил за новую Венгрию, а они…

Ласло Киш понял, что его друг решительно отказался клюнуть жирную приманку, и разом прекратил охоту.

— Старая история, — сказал он сокрушенно. — Где кровь, где смерть, там и огонь, и чумные крысы, и голод, и тифозная вошь. Ничего, после окончательной победы мы наведем порядок.

Нэпманская улочка вывела профессора и его друга на сравнительно небольшую площадь, названную именем Михая Вёрёшмарти. Воздвигнутый здесь памятник великому поэту, предшественнику Шандора Петефи, надолго приковал к себе внимание Дьюлы Хорвата. Два уже немолодых человека в теплых, перетянутых ремнями куртках деловито хлопотали вокруг монумента. Дьюле сначала показалось, что они одевают памятник в какие-то странные нищенские одежды. Приглядевшись, он вспомнил, что Михай Вёрёшмарти высечен из цельной глыбы каррарского мрамора, чувствительного к низкой температуре, что он каждую зиму встречает этаким вот невольным переодеванием, невеселым маскарадом. Все понятно. Чьи-то заботливые руки укутывают поэта в старые ватные одеяла, в тряпье, покрытое прорезиненной тканью и черной, пропитанной битумом бумагой.

«Вот оно, истинное проявление великого венгерского духа», — подумал поэт Хорват. — Еще хоронят погибших бойцов, еще бушуют пожары, еще русские танки наполняют своим гулом бульвары Большого кольца и восточные магистрали, а здесь побеждающая Венгрия уже принимает меры, чтобы ее славный мраморный предок не продрог на зимнем ветру, не замерз. Символично!

Дьюла Хорват не отрывал глаз от людей, старательно упаковывающих статую Вёрёшмарти. Ласло Киш несколько раз дергал профессора за рукав помятого закопченного макинтоша, торопил идти дальше, но тот не двигался, будто вмерз в асфальт. Наконец Дьюла энергично тряхнул головой, изрек:

— Вот, даже бездушный камень нуждается в теплоте. А человеку ее нужно в тысячу раз больше. И если он ее не получает в течение длительного времени, то берется за кресало, дает кое-кому по зубам и добывает огонь собственноручно. Закон жизни!

Душевное волнение профессора не передалось бывшему радиотехнику. Он довольно спокойно выслушал страстную тираду поэта и лениво возразил:

— Человек всю жизнь стремится в баню, а попадает в конце концов в морозильню. Побрели, философ, дальше.

Дьюла махнул рукой на маленького Киша и подошел к людям, утепляющим памятник. Один из них, усатый, бровастый, широколицый, был удивительно похож на отца Дьюлы, на старого Хорвата.

— Здравствуйте, друзья. Кто вас послал на эту работу?

Два человека приложили пальцы к шапкам, недружно ответили на приветствие.

— А никто, — сказал широколицый, с большими висячими усами. — Теперь только стрелять и убивать посылают, а такие дела заброшены. Самовольно пришли сюда, как только объявили перемирие.

— Как же не прийти! Холода скоро начнутся, а Михай голый стоит! — добавил человек с толстым шарфом, обмотанным вокруг худой дряблой шеи.

— А вы откуда? — допытывался Дьюла. — Где служите? Кто вы?