Чтение онлайн

Мы покончили с делами, поговорили о том, о сем, верткий дворовый мужичок принес ароматный чай и свежайшую выпечку. Я поблагодарила Фоку Фокича за подарки, он в ответ пожелал молодой боярышне всяческих благ, и на этой дружеской ноте мы расстались.

Я вернулась за стол и, хотя дала себе зарок следить за фигурой, цапнула очередную булочку и принялась ее жевать. Пожалуй, если меня и дальше будут так кормить, я раздобрею. Плохо, что молока у меня от этого не прибавится, да и мускулов тоже. С другой стороны — худосочную боярыню Головину явно считали страшненькой, не понимая, что покойный боярин в ней нашел, и пара-тройка килограммов меня не испортит. От нечего делать, в ожидании, пока Пимен приведет сюда Епифаньку, я проверила расчеты Фоки Фокича. Сначала я потерла руки — поймала на ошибке, но потом, пересчитав все дважды по новой, вынуждена была признать, что оплошала я, а вовсе не он.

Когда я не смогла себя перебороть и уже схватила вторую булочку, а общим количеством четвертую, дверь приоткрылась, и моему взгляду предстала борода Пимена.

— Что жмешься? — недовольно сказала я, возвращая булочку на место. Нет худа без добра. — Епифанька где?

— Там, матушка-кормилица, дьяк сыскной, — выдохнул Пимен. Испуг на его лице я уже видела — сейчас Пимен был не просто напуган, он на глазах седел. — При параде. — Он отер лицо, потом, выпрямившись, совершил ритуальный жест. — Ажно слепит, окаянный. Прикажешь пригласить? Одним Пятерым ведомо, что он хочет. Как бы не арестовывать тебя пришел.

Я машинально выбила пальцами дробь. Пимен от неожиданности клацнул зубами.

— Да арестовывать меня он бы вряд ли так разоделся, — протянула я. По логике вещей, но где эта эпоха и где логика. — Проведи, узнаю, чего ему, окаянному, надобно…

Дьяк сыскного приказа Воронин Роман Яковлевич слишком часто попадался мне на дороге. Но если выбирать между ним и светлейшим — с дьяком справиться проще, он далек от двора. Настроение императрицы и ее желание осчастливить любимца покойного дядюшки за мой счет непредсказуемы абсолютно.

Пимен был прав — передо мной предстала цирковая лошадь в завитом парике. Цвета костюма сочетались плохо, шитье на кафтане и камзоле было чрезмерным и резало глаз, особенно в отблеске пары тусклых свечей, а несоразмерные пряжки придавали дьяку вид клоуна. Я невольно вообразила Воронина в одежде коллеги по посольскому приказу: традиционный наряд, может, и старит, но он скромнее, комфортнее и с большим вкусом, чем эти попытки в шик-блеск-красоту. В руках дьяк держал треуголку с плюмажем.

Мне захотелось подбить ему глаз и усадить на плечо попугая.

— С чем пожаловал, дьяк сыскного приказа? — я наклонила голову, бесцеремонно разглядывая Воронина. Он, как ни странно, потупил взор, с чего бы с ним подобные перемены?..

— Злодея ищем, боярыня Головина, — Воронин поклонился и на этот раз выдержал мой взгляд.

— Ведаю, — усмехнулась я. — В моих покоях. На женскую половину зайти посмели. Что же, вдова, дьяк, и заступника не имеет? Или я не боярыня вовсе? Или мне к владычице хода нет? — продолжала я с вызовом.

— Боярыня, матушка. — Он снова потупился. Ты меня обокрал, человече государев, и теперь пришел повиниться, или пару девок моих обесчестил? — Как есть боярыня. Пришел я сказать: найдем злочинца и покараем.

— Любо, — кивнула я. — Усердие твое похвально. Нашел что, дьяк, или так, чтобы я ее императорскому величеству челобитную на тебя не подала, проведать зашел?

Запас пафосных слов, приличествующих эпохе и моменту, и без того ограниченный, у меня стремительно иссякал. Пришлось замолчать и выжидательно уставиться на дьяка, который нет-нет да и зыркал в сторону…

Я увидела, куда он постоянно посматривает, и лишь многолетняя закалка позволила мне сохранить внешнюю бесстрастность. Какого черта ты, дьяк, косишься на сундук, каким медом тебе там мазано? Или ты отыскал то же, что и я, только раньше? Следы чернил на книге? Ах ты сукин сын…

— Ну, — повелела я и села так, чтобы гипнотизировать сундук Воронину оказалось несподручно — или он должен был каждый раз сворачивать шею. Вот что я и сама бы сделала с удовольствием — свернула ему шею, потому что толку от этого сыскаря — с гулькин нос, а вреда может выйти немерено. — Рассказывай, дьяк, послушаю тебя.

— Не гневайся, боярыня Головина, обыскал я твои палаты, — Воронин повернулся ко мне лицом, и не то чтобы его всерьез обеспокоила невозможность таращиться на сундук. — Искал я, что князь светлейший велел, а ему ее величество повелели. И не нашел.

— Что думаешь об этом, дьяк?

Соврет, конечно. Он не совсем дурак, чтобы со мной откровенничать. Но притворяется плохо, его подмывает рявкнуть на меня, а он будто просить явился и все это — предисловие. Нудное, непонятное, пнуть бы его, но нельзя, не поймут.

— Про казну помышляешь? — напрямик спросила я. — Что боярина Фадея Никитича за розыск расхитителя казны императорской жизни лишили?

— Так нет, — Воронин отозвался сразу и без затруднений, — боярин Фадей Никитич, да примут его Пятеро, указы о наказаниях да государевой службе писал. Где он, а где казна-то, ты, боярыня, верно, попутала.

Любопытно, значит, эта версия несостоятельна, раз мой покойный супруг занимался законотворчеством и к финансам и розыску отношения не имел. Но если он в своих указах зверствовал, может, месть? Люди любят.

— А мог его кто по злобе на указ какой жизни лишить?

Может, он даст мне наводку, что мог мой муж писать в тот вечер? Но зачем ему для этого была нужна я?

А что если, мелькнула у меня мысль, глупенькая с виду юная супруга и подавала боярину гениальные государственные идеи? Версия на грани фантастики, а дьяк, зараза такая, уверенно помотал головой.

— За что же жизни лишать, боярыня, когда он четвертование вымарал? — изумился Воронин. — Мол, то люто, просвещенной государыне негоже. А от ста плетей злочинец, может, и не помрет.

Супруга взяла и подослала убийц, скривила я губы в насмешке не то сама над собой, не то над сценариями блокбастеров. Чтобы помер, так гарантированно, а то сто плетей и впрямь переживет. Но мне за такой финал сериала не заплатят здесь ни гроша — а вот жизни лишить всяко могут.

— Так что, дьяк? — спросила я уже совершенно серьезно. — Меня вдовой оставили, дочь мою, боярышню Головину, сиротой. Фадей Никитич ее и не увидел и она отца не узнает. — А могла бы и не родиться вовсе. — Дом обыскал, челядь допросил. — Я об этом не знаю, но вдруг. И на сундук все равно обернуться пытаешься. — Говори, или велю тебя гнать, а владычице скажу, чтобы на дознание кого поопытнее поставила.