Чтение онлайн

Виктор, однако, родился от мужчины и женщины. И должен был унаследовать все болезни плоти.

Из внутреннего кармана пиджака Дукалион достал свернутый лист плотной бумаги, с которым никогда не расставался. Снял с него резинку, развернул лист, несколько мгновений смотрел на него, прежде чем передать Желе.

— Это Гелиос, — сказал Желе, глянув на карандашный рисунок.

— Автопортрет, — пояснил Дукалион. — Он… талантливый. Я вынул этот портрет из рамки в его кабинете… более двухсот лет назад.

Желе, вероятно, многое знал о Дукалионе, поэтому не выказал удивления.

— Я показывал портрет Бену, — продолжил Дукалион. — И не один раз. Потому-то он узнал Виктора Гелиоса и понял, кто перед ним.

Отложив автопортрет Виктора, Дукалион взял вторую заметку, с фотоснимком Виктора, получающего какую-то награду из рук мэра Нового Орлеана.

Третья вырезка: Виктор с окружным прокурором во время избирательной кампании последнего.

Четвертая: Виктор и его очаровательная жена Эрика на благотворительном аукционе.

Виктор, покупающий особняк в Садовом районе.

Виктор, учреждающий стипендию в университете Тюлэйна.

Виктор, Виктор. Виктор.

Дукалион не помнил, как отбросил вырезки и пересек маленькую комнату, но, должно быть, сделал и то, и другое, потому что пришел в себя, когда пробил тонкую стену гипсокартона сначала правым кулаком, а потом левым. Когда же вырвал руки, часть стены рухнула.

Услышал, как ревет от злости и душевной боли, но сумел подавить крик, прежде чем тот вырвался из-под контроля.

Когда Дукалион повернулся к Желе, перед глазами у него то светлело, то темнело, и он знал, что причина этих пульсаций освещенности — его глаза, которые то вспыхивали, то гасли. Феномен этот он наблюдал в зеркале.

Желе напрягся, словно собрался уже выбежать за дверь, потом шумно выдохнул.

— Бен говорил, что ты расстроишься.

Дукалион едва не рассмеялся — что еще могло вызвать такое заявление толстяка, как не смех?! — но испугался, что смех этот может перерасти в вопль ярости. Впервые за много лет он едва не потерял контроль над собой, почти сдался преступным позывам, которые были его составной частью с момента сотворения.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Дукалион.

Желе посмотрел ему в глаза, потом перевел взгляд на татуировку, лишь частично скрывшую уродство половины лица, собрался с духом, учитывая внушительные габариты Дукалиона.

— Бен… он объяснил. Похоже, это правда.

— Можешь поверить, — посоветовал ему Дукалион. — Мой исходный материал — с тюремного кладбища, трупы преступников… их части соединили, оживили, возродили.

Снаружи стояла жаркая, влажная ночь. А вот в библиотеке Виктора Гелиоса кондиционер охлаждал воздух до такой низкой температуры, что веселое пламя горящих в камине дров было очень даже кстати.

Огонь вызывал у него и менее приятные воспоминания. Та большущая мельница. Бомбардировка Дрездена авиацией союзников. Атака «Моссад» на секретный научно-исследовательский комплекс в Венесуэле, где он экспериментировал на пару с Менгеле после Второй мировой войны. Тем не менее ему нравилось читать под уютное потрескивание горящих поленьев.

А когда он просматривал медицинские журналы вроде «Ланцета», «Журнала американской ассоциации врачей» или «Новые инфекционные заболевания», огонь служил не только для уюта, но и становился критерием его мнения как ученого. Он часто вырывал из журналов статьи и бросал их в камин. Иногда туда отправлялся журнал целиком.

Как и прежде, научное сообщество ничему не могло его научить. Он ушел далеко вперед. Однако полагал необходимым быть в курсе достижений в генетике, молекулярной биологии и смежных областях.

Ему также хотелось вина, которое лучше сочеталось с жареными грецкими орехами, чем «Каберне», которое подала к ним Эрика. Слишком терпкое. Конечно же, ей следовало остановить выбор на «Мерло».

Она сидела в кресле напротив него и читала поэзию. В последнее время не могла оторваться от Эмили Дикинсон, которая раздражала Виктора.

Разумеется, поэтессой Дикинсон была прекрасной, но уж очень преклонялась перед Богом. А потому ее стихи дурили голову наивным. Служили интеллектуальным ядом.

Вот Эрика для поисков Бога могла не выходить из этой комнаты. Ее создатель, в конце концов, был ее мужем.

Если говорить о теле, то он добился великолепного результата. Он видел перед собой прекрасную, грациозную, элегантную женщину. Выглядела она на двадцать пять лет, хотя прожила на этом свете только шесть недель.

Сам Виктор, чей возраст перевалил за двести сорок, мог сойти за сорокапятилетнего. И поддержание его моложавости требовало куда больше усилий, чем сотворение ее молодости.

Красота и грациозность не были единственными требованиями, которые он предъявлял к идеальной жене. Ему также хотелось видеть в ней светский лоск и высокий интеллект.

А вот тут Эрика, пусть и по мелочам, не дотягивала до желаемого уровня и, как выяснилось, училась медленно, несмотря на прямую информационную загрузку мозга, посредством которой ей в голову вводились энциклопедии этикета, кулинарные рецепты, характеристики различных вин и их сочетаний с подаваемыми на стол блюдами, приправы и многое другое.

Знание предмета, естественно, не означало способность применять эти знания на практике, но Эрика, похоже, не так уж и старалась. «Каберне» вместо «Мерло», Дикинсон…

Виктор, однако, не мог не признать, что она — более симпатичное и милое существо, чем Эрика Третья, ее непосредственная предшественница. Возможно, и эта версия не была окончательной, но при всех ее недостатках Эрику Четвертую он не мог считать полным провалом.

Ерунда, которой предоставляли свои страницы медицинские журналы, и Эрика, читающая Дикинсон, на пару заставили его подняться с кресла.