Чтение онлайн

— Князь Михайло?! Опять?! — изумился Андрей. — За что?

— Земли Перемышльские мною еще в первую опричнину отписаны, а у него там удел наследный. Князю я те же слова, что и тебе, молвил. Но ты волю мою принял, от прав удельных отказался, лишь доходами земельными власть свою ограничив. Князь же Михаил зело буен стал и волю мою отверг. Посему земли его я в казну отписать повелел, его же вновь в монастырь послал смирению учиться. На воле оставить не мог, ибо умен он и знает о порубежье русском очень многое. Хватит мне одного воеводы, что ворога в мои земли водит, князя Курбского подлого.

— Князь Воротынский не предатель!

— Я знаю, Андрей Васильевич. Но ведь ты же меня и учил не един раз, что долг царский во благо подданных грех на себя принимать. Я принял, князя Воротынского волей ограничил. Но зла у меня на него нет, и слов его обидных я не помню. Так ему и передай. Вернется — приму с прежним доверием, пост воеводский возверну, жалованье увеличу. Как выходить станешь, вели иноку, что дверь охраняет, к подьячему Разрядного приказа тебя отвести. Там моим именем жалованную грамоту на имя князя возьмешь, на города Одоев, Воротынск, Новосиль и Перемышль, на город, что на Черни, и поместья окрестные по старым рубежам, что от отца своего он наследовал, на город Стародуб-Ряполовской, что в Муромском уезде, волость Мошок, да в Нижегородском уезде село Княгинино с деревнями, да на реке Волге Фокино селище. Помню, все до последней деревни помню. Грамота сия отписана еще в прошлом году. Князь ее брать отказался, сказав, что удел ему предками и Богом завещан и на них в моем даровании он не нуждается.

«Нехило князь землицы и промыслов накопил», — шевельнулось в голове Зверева. Но вслух он сказал другое:

— Ты хочешь, чтобы опричники думали, будто я еду за воеводой?

— Я хочу, чтобы воеводу ты привез тоже. Может, хоть тебя он послушает и грамоту возьмет. Теперь ступай, мне пора к обедне.

Это путешествие стало одним из самых необременительных за все время пребывания Андрея Зверева в этом мире. Верхом, с заводными он помчался до Новгорода, оттуда стругом доплыл до княжества. Здесь, с любимой женой и детьми, в родном доме он провел две недели. За это время корабельщики подготовили его ушкуй к походу — и под широким белым парусом с древним, еще языческим новгородским крестом князь спустился к Неве, по ней вышел в Балтийское море, обогнул Скандинавский полуостров и через двадцать один день уже привалил к причалу под прицелом суровых башен Соловецкого монастыря, сложенных из крупных природных валунов.

Разумеется, можно было добраться и по рекам, всего с одним волоком — но, хотя внутренний путь и казался десятикратно короче, шел он все время против течения да по нешироким рекам, так что еще неизвестно, вышло бы это быстрее или дольше. Но уж многократно дороже — это точно. Бурлаки и амбалы с переволоков за «спасибо» не работают.

Игумен Филипп оказался классическим старцем, словно списанным с иконы: благообразный сухонький белобородый старичок. Андрей застал его в иконописной мастерской, с кисточкой в руке у пахнущего елеем свежего образа. Услышав, что его зовет государь земли русской, старец просто вытер руки и сказал:

— Пошли…

И уже на следующий день они вошли в реку Выг, густо заполненную судами, точно московский тракт перед торгом. К счастью, река вскоре разлилась в просторное Выгозеро, а там, от верхнего Выга, широким многолюдным волоком они перебрались к Повенцу. Дальше было легко и просто: по просторному Онежскому озеру до Вытегры, там волоком на Ковжу — и, считай, осталось самое простое: вниз да вниз по течению через озеро Белое в Шексну, а там, почитай, Волга рядом.

Возле Горицкого монастыря Андрей приказал причалить. Лето не зима, ушкуй не лошадь — узкими протоками, соединяющими Шексну и Сиверское озеро, не пройдет, платить же за волох князь нужды не видел. И так до монастыря добраться можно. Пешком — два часа пути. Ногам после плаванья такая разминка только на пользу.

— Не спеши, — внезапно остановил его игумен Соловецкого монастыря, когда князь предложил ему прогуляться вместе. — Быть возле обители православной и хотя бы всенощную не отстоять, грешно. Помолимся, очистим души свои, опосля на поклон мощам преподобного Кирилла и тронемся.

Спорить с христианскими желаниями кандидата в митрополиты князь не стал, и даже вместе с ним прослушал возглашение утрени, исполнение псалмов разноголосым женским хором и долгие молитвы с провозглашением поименной славы бесчисленному количеству святых, к тому же — многократному. Бдение завершилось общим молебном под радостное пение хора аккурат с первыми лучами солнца, и Филипп, приняв из рук игуменьи высокий черный посох с золотым навершием, вышел из ворот обители, дабы совершить паломничество к останкам основателя Кирилловского монастыря. К огромному изумлению Зверева, под стенами обители собралось несчитанное количество народа, молящего нежданного гостя о благословении. И Филипп такие благословения с царственной неторопливостью раздавал. Каким непостижимым образом в окрестных землях стало известно о приезде почитаемого инока — неведомо, но вся дорога от Гориц и до монастырских предместий на Сиверском озере была плотно заполнена людьми по обе стороны. Многие просто молились, кто стоя, а кто и коленопреклоненно, иные решались выйти поцеловать Филиппу руку, что-то спросить, о чем-то поведать. Другие ожидали благословения издалека — и каждые тридцать-сорок шагов спутник Зверева останавливался, кланялся людям, осенял их знамением.

Впервые за многие-многие годы опытный воин и ловкий политик испытал чувство собственной ничтожности. Его место в процессии оказалось где-то позади, в непроглядно-черной тени скромного неимущего аскета. Князя Сакульского, родовитостью и властью превышающего возможности Филиппа в сотни раз — никто не замечал вообще!

Путь до Кирилловской обители, встречавшей гостя перезвоном колоколов, занял больше четырех часов, за ворота вышла, вестимо, вся монастырская братия. Андрей, уставший от молитв, благословений и собственной невидимости, приотстал, ушел в сторону, обогнул счастливую толпу вдоль берега и через четверть часа калиткой вошел в тихую, молчаливую, совершенно пустую обитель. Спросить, где искать князя Михайло, на этот раз оказалось некого, и Зверев просто пошел по мощенным могильными плитами улочкам мимо каменных храмов, трапезных, высоких монастырских палат с аскетическими кельями, слюдяные окна которых были украшены каменными кружевами и сверкающими изразцами. Ноги с собой принесли его к небольшой одношатровой церквушке, пристроенной к Успенскому собору. Красные стены на фоне выбеленного храма, узорчатая кирпичная кладка, белой полоской идут под кровлей, два маленьких слюдяных окот сделанных в форме кокошника. Гостеприимно приоткрытая дверь. Андрей повернул к ней, заглянул внутрь. Перекрестился.

— Похоже, сам Господь направил мои стопы этой часовне, княже. О том, что ты здесь, не ведал.

— Отцу поклониться пришел, Андрей Васильевич, — отозвался князь Воротынский, на этот раз безоружный и одетый в простой крестьянский кафтан. — Усыпальницу нашу здесь, на святой земле двадцать лет тому отстроил. Предки мои ныне тут покой нашли. И мне здесь лежать вскорости.

— Откуда такие мысли, княже?

— Все мы смертны, Андрей Васильевич, нечто не ведаешь? Полвека землю топчу. Большая часть жизни позади. А ты какими судьбами в сем месте печальном?

— Игумена Филиппа в Москву к государю везу. Его как, при жизни святым называть уже можно — или нужно ждать, пока преставится?

— Служишь, стало быть, царю?

— Земле отчей служу. И ты можешь. Государь со мной грамоту жалованную на все вотчины твои передал. Просит принять и к делам ратным вернуться.

— Не будет такого! — громогласно отрезал князь. — Воротынск с городами есть удел мой наследный, и на вотчинном праве я там сидеть не стану! Моя земля, земля отцов моих, дедов! Не гость я на ней, а хозяин!

— Я знаю, — согласно кивнул Андрей, достал поясной сумки замшевый кожух, откинул крышку, вытряхнул тугой свиток. — Земля обильная и богатая. Не всякий король таким богатством похвастаться способен. Так возвращайся на нее, живи в славе и достатке.

— Из милости царской в родовом уделе?! — повернул голову к Андрею князь. — Предки мои от позора такого в гробу перевернутся!

— Почему из милости? Как хозяин. Доходы при тебе останутся. Хочешь — стройся, хочешь — ломай. Хочешь — продавай, хочешь — прикупай угодья новые. Что до прочего, то былой вольницы уже не вернуть. Государь в детстве боярами удельными бит больно, в болезни предан, о прошлом годе мятежом пуган. Больше он уже никогда не допустит, чтобы на Руси еще хоть у кого-то была армия, кроме него самого. Ныне он под рукой стрельцов двадцать тысяч имеет, избранную тысячу, детей боярских опричных еще втрое больше. Задавит он любое сопротивление. Объединиться удельные бояре уже не успели, а по одному им против государя не устоять. Но тебе до этого что? Ты ведь супротив Иоанна бунтовать не собирался? Хочешь службу ратную нести — государь тебе армию даст втрое больше твоей удельной. Не хочешь — пусть другие воюют. От земли-то наследной зачем отказываться?