Барин
Шрифт:
Видать, мастеровой мужик.
— Селифан, дело к тебе важное. Найди бумагу и карандаш, хочу кое-что заказать.
Через несколько минут кузнец удивленно смотрел на чертеж:
— В длинной полой трубе шнек, на одном конце винт, а на другом — рукоять, я все правильно понял?
— Правильно.
— А длина какая?
— Двадцать четыре метра.
— Не понял вас, барин, что за метры?
Черт, у них же другая система измерения…
Я отошел подальше.
— Сколько от меня до забора?
— Двенадцать саженей.
— Вот такой длины и делай. Еще нужны желобки, можно из тонкого металла. Сейчас нарисую.
Я изобразил вторую схему.
— Когда сделаешь?
— Работа сложная. Но думаю, дней за пять-шесть управлюсь.
— Труба должна быть герметичной, на стыках соединяй хомутами, да покрепче…
— Сделаем, барин. Можете не сомневаться…
— Если нужны помощники — попроси старосту, чтоб дал. Как закончите — доставите конструкцию в поместье…
— Пойду Пантелея кликну, да и начнем с божьей помощью…– кивнул немногословный кузнец.
Таких людей я любил. Тихих, немногословных, старательных. Без преувеличения, именно такой народ и есть Соль русской земли, а не говоруны и кликуши…
Когда я вышел от кузнеца, на улице мне попалась женщина с синяком под глазом. Она поклонилась и тут же отвела взгляд.
— Э… матушка… кто это тебя так?
— Муж, барин. Да я совсем не в обиде.
— За что?
— Пустяки, дело житейское…
— Как тебя зовут?
— Варвара Лушникова.
Я схватил женщину за локоть.
— Веди к мужу!
Она кивнула на колодец-журавель у дома с соломенной крышей. Возле колодца стояли староста Платон Щукин и рябой мужик с мальчишкой лет семи. Вместо обуви на ногах пацана странные тряпки.
Рябой не на шутку испугался и вышел вперед:
— Еремей Лушников,– он поклонился, староста и мальчонка сделали тоже самое.
— Твоя супружница?
— Моя, барин.
— За что ты ее?
— Так в целях воспитания. Гречу с салом не отварила, когда я с поденной вернулся. Пришлось сухарями давиться… Так нечто я не прав? Ведь как в народе говорят: «Бей бабу молотом — будет баба золотом!»
— Это сын твой? Как зовут?
— Егорка…– чуть слышно произнес мальчик.
— В чем он обут?
— Так порвал башмаки, теперь в портках бегает, а скоро лето — можно и вовсе босым, к следующей зиме справим какую обувку.
— Где хочешь возьми, но чтобы купил сыну ботинки. А если еще раз жену тронешь, высеку! Ты понял?
— Так это, барин… как не понять…
Испуганная женщина стояла рядом и печально вздыхала.
— Платон, собирай все село! — приказал я.– Пару слов хочу сказать.
— Варвара, Егор! — приказал староста женщине и мальчику.– Пробегите по домам, кликнете народ!
Я взглянул на Еремея. Мужик наверняка мается с похмелья. Глазки бегают, ручки трясутся, да еще нашел на ком злость срывать, на бабе…
Лично у меня отношения с алкоголем сложные, вернее, совершенно никаких. Люди пьют от скуки, при встречах или на праздниках, для настроения и даже для аппетита. Я почти не употреблял алкоголь, но не потому что такой правильный или сторонник ЗОЖа. У меня физическое противопоказание, стоит выпить порцию, которая для нормального мужика считается нормой, скажем, триста грамм водки или виски, меня начинало плющить, на утро руки тряслись, потроха скручивало, а голова страшно гудела. Чем так мучиться, я еще в двадцать два года решил не пить, кроме одной-двух традиционных стопок на больших праздниках и юбилеях.
Как оказалось, я не один страдал таким противопоказанием. В колонии мне однажды попалась книга-автобиография знаменитого разведчика Павла Судоплатова, он писал, что тоже физически не мог употреблять алкоголь, его плющило даже с рюмки, и он всю жизнь старательно держался подальше от алкоголя…
Впрочем, у меня не имелось особого пунктика против алкоголиков и бытовых пьяниц, какой-то страшной к ним ненависти. Такой пунктик обычно бывает у пожилых теток, которые обличают девок в мини-юбках в пошлости, а сами в молодости отрывались на полную катушку в плане секса, знаем мы такие примеры.
Пока я размышлял, сельчане уже собрались.
Похоже, пришли все. Две молодухи даже держали на руках грудничков. Грустное зрелище представляли крепостные. Я заметил только семерых крепких мужиков, вроде Матвея-мельника. Остальные махонькие или чрезвычайно тощие, бородатые, грязные и одетые во что попало, кое-кто в откровенных лохмотьях. Один мужичок тоже стоял в войлочных тряпках вместо ботинок. Женщины, даже молодые, неопрятные, серые, в длинных платьях, сарафанах и почти все в косынках. Впереди две древние старушки, а на задних рядах детвора разного пола, от трех до пятнадцати лет.
Вперед вышел староста Щукин:
— Все собрались, барин. Девяносто семь человек.
Что-то было в этом собрание грустное, печальное, еще Некрасовское: «Вот приедет барин, барин всех рассудит…»
— Здравствуйте, селяне! Давайте знакомиться, Андрей Никитин. Ваш барин.
Толпа зашушукалась и поклонилась.
— Как вы знаете, я только недавно приехал. И если честно, мне совсем не понравилось то, что я здесь увидел…
Стояла необыкновенная тишина. Даже грудные дети на руках молодых мамаш сурово молчали.
— Вы ступайте,– кивнул я молодым мамам.– Не мучайте детей…
Молодухи кивнули и быстро удалились.
— Я думал увидеть здесь процветающее село, а увидел грязь, серость, нищету и ущербность…
— Андрей Иванович, позвольте, подать исправно платим. Недоимки ни за кем не числится…– пробормотал староста.
— Иди сюда, Варвара…
Женщина подошла и стыдливо опустила голову.
Я осторожно поднял ее за подбородок и показал синяк.
— С сегодняшнего дня никакого рукоприкладства и пьянства! Выпивать разрешаю только по праздникам и воскресеньям. Поймаю в будни пьяным — сразу высеку! Иди, Варвара…