Аська
Шрифт:
когда-нибудь мы соберемся снова
и я про все, что видел, расскажу.
И вам, вольняшкам, эту вот поэму
на странную, на дикую для вас
и как бы экзотическую тему
прочту в тот мирный, в тот знакомый час...
Я вижу, вижу дорогие лица:
отец от умиленья прослезится,
а Сима будет к Аське ревновать... 37)
На керосинку чай поставит мать,
включим приемник... Станем отдыхать
и, сидя рядом, слушать заграницу...
Надежда глупая! Пока лицом к лицу
ты не очутишься наедине с могилой,
все тлеешь ты с нелепо-цепкой силой...
Но чем я буду жить, коль ты придешь к концу?!
Эх, "заграница"!.. В жизни никогда
я не стремился, кажется, туда.
Так, посмотреть... Но навсегда - ну нет!
Казалось мне, что я б не смог привиться
на чуждой почве...В давней дымке лет
мне встретить бы пророка иль провидца,
который мне раскрыл бы этот ад
и предсказал весь горький путь дальнейший,
иллюзий не оставив ни малейших!
Как был бы я тогда укрыться рад
туда, где б жил, от злых судеб упрятан!
Успех, признанье - все пришло бы в срок...
Ну что ж, в Стокгольме, на Мальмшильнадсгатан,
нашелся бы подобный уголок. 38)
Но разве мог бы я туда попасть?
А с болтовней не влезть бы к волку в пасть:
прослышь об этом следователь мой
к десятому добавит пункт шестой! 39)
Вот я треплюсь - а долго ль до греха?
Я - вне России? Что за чепуха!
Да, я в аду, и умираю я
живой, здоровый - вяло умираю...
Там, в области потерянного рая,
чуть начата, осталась жизнь моя.
Как не умел я пользоваться ею,
как жить откладывал, не властен знать,
что буду тенью собственной своею
по телу брошенному тосковать...
Но, впрочем, лирика, ты тут не к месту:
ты, потеснясь, сюжету место дай.
...Итак, с мальчишества для нас прелестный,
в таежный край приходит Первомай.
Обычно в Октябри и Первомаи
нас выгоняли из барака вон,
то новую поверку затевая,
то учиняя генеральный шмон.
С безделья ль, от казарменнойли скуки,
чтоб жили в страхе божьем, может быть,
нам эти дни каким-нибудь кунштюком
старались непременно отравить.
Пока ж, в антракте между двух сюрпризов,
кто наверху, кто подохлей - тот снизу,
на нарах развалившись, кто как мог
остаток сил скудеющих берег
и развлекался: чтеньем дряхлой книжки,
бог знает как прорвавшейся в барак,
беседами о женах и детишках,
со дня ареста канувших во мрак...
А Скорину бы новую поэму
писать положено в подобный час,
но что-то он лежит недвижно, немо,
свет вдохновения в очах погас...
На досках, как на роскоши дивана,
цигарку длинноствольную свернув,
кейфует праздно Полтора Ивана,
на полбарака ноги протянув.
Он на цигарку горестно глядел
и песню темпераментную пел:
"Там, в тропиках, средь жгучей атмосхверы,
где растет хвиник, ана'нас и банан,
там бродят тигры, леопарды и пантерры
под шепот па-альм, под хохот облизьян!"
Он с чувством пел, к овациям готовый...
Привез с собой он в лагерь целый воз
экзотики подобной густопсовой,
всех урок прошибающей до слез.
А дальше - о красавице во власти
соперников, готовящих ей гроб,
а дальше - про дымящиеся страсти,
экстаз любви и ревности озноб!
И скорбно думал Скорин: "Им-то ладно
им, видите ль, не удержать страстей,
а нам-то в нашей доле безотрадной
как быть с любовью тощею своей
нам, иллюстрацией к пеллагре ставшим,
оголодавшим и охолодавшим?"
Лежит он, вздохом нары сотрясает,
с такою миной - хоронить пора!
Он мазохистски сам себя терзает:
что было настоящим лишь вчера,
в прошедшем времени припоминает,
как будто где-то на краю земли
все это было, и века прошли.
Что ж, он от истины не так далек...
Чтоб убедиться в том могли вы сами,
прокрутим кинопленку перед вами
событий, от которых мир поблек.
Начнем, пожалуй, с главного удара,
а после досконально объясним,
что в самом деле приключилось с ним.
Короче, с Аськой - все. Свершилась кара.
Открытие такое - камень в темя!
Судите сами: будешь тут угрюм
он столько горьких передумал дум,
страданий выстрадал за это время!
Ведь не случайно, только он войдет,
она вдруг - как слепая и немая,
его речам елейным не внимает,
не травит анекдотов, не поет...
Презрительна и явно холодна,
коль обратится - разве лишь по делу...
Увы, как видно, Аська неверна,
увы, как видно, Аська охладела! 40)
Прости-прощай, блаженная страна,
где берега кисельные и млеко!
Так, хоть не в пушкинские времена,
стал прорезаться в Скорине Алеко.
Вдруг прояснилось: с самого начала