Аркадия
Шрифт:
Томасина. Исправлять? А что там неправильно? (Заглядывает в тетрадь.) Пять с минусом? Фи! За что минус?
Септимус. За то, что сделано больше, чем задано.
Томасина. Ты не оценил мое открытие?
Септимус. Вымысел, пускай и научный, — еще не открытие.
Томасина. А насмешка — еще не опровержение.
Септимус складывает письмо, растапливает воск, запечатывает письмо, надписывает адрес.
Ты на меня дуешься, оттого что маменька привечает твоего друга. Ну и пусть! Пусть хоть сбегут отсюда за тридевять земель! Им все равно не остановить прогресс науки. Я считаю, что сделала изумительное открытие. Сам посуди! Каждую неделю я, по твоему заданию, строю графики уравнений, точка за точкой: откладываем x, откладываем y, на пересечении получаем… И каждый раз получаем какую-нибудь простенькую геометрическую фигуру, словно мир состоит из одних только дуг и углов. Но, Септимус! Если есть кривая, похожа на колокол, должна быть и кривая, похожая на колокольчик! На одуванчик! На розу! Септимус, что говорит наука? Можно числами выразить природу?
Септимус. Можно.
Томасина. Почему тогда твои уравнения описывают только то, что человек делает своими руками?
Септимус. Не знаю.
Томасина. Если б Создатель следовал твоей логике, он сотворил бы… не живой сад, а разве что садовую беседку.
Септимус. Господни уравнения уводят в беспредельность, в иные миры. Нам не дано их постичь.
Томасина. Просто ты слаб! Духом и сердцем! Да, мы действительно сидим в центре лабиринта. Но мы должны найти выход. Начнем с чего-нибудь простенького. (Берет со стола листок от яблока.) Я изображу этот листок графически, выведу уравнение… И ты, наставник Томасины Каверли, прославишься в веках, а о лорде Байроне никто и не вспомнит.
Септимус заканчивает манипуляции с письмом. Кладет его в карман.
Септимус(строго). Вернемся к Клеопатре.
Томасина. Так это Клеопатра?! Ненавижу!
Септимус. Ненавидите? Почему?
Томасина. Она оболванила женщин! Из-за нее на уме у всех одна любовь. Новая любовь, далекая любовь, утраченная любовь… Второй такой провокаторши ни в литературе, ни в истории не сыскать! Не успевает римский генерал бросить якорь под ее окнами, как целая империя летит в тартарары. Империю попросту сдают в заклад — за ненадобностью. Будь на ее месте королева Елизавета, она бы сумела повернуть историю по-другому. Мы любовались бы сейчас пирамидами Рима и великим сфинксом Вероны…
Септимус. Боже упаси.
Томасина. Но не тут-то было! Эта египетская дурочка заключает врага в карнальное объятие, а он сжигает дотла великую Александрийскую библиотеку и даже штраф не платит за невозвращенные книги. Септимус! Как? Как пережить такую утрату?! Сгорели все греческие трагедии и комедии! Не меньше двухсот пьес Эсхила, Софокла, Еврипида; тысячи стихотворений; личная библиотека Аристотеля, которую привезли в Египет предки этой идиотки! Да как же нам утешиться в своей скорби?
Септимус. Очень просто. Чем подсчитывать убытки, прикинем лучше, что осталось в целости и сохранности. Семь пьес Эсхила, семь — Софокла, девятнадцать — Еврипида. Миледи! Об остальных и горевать не стоит, они нужны вам не больше пряжки, которая оторвалась от вашей туфельки в раннем детстве, не больше, чем этот учебник, который наверняка потеряется к вашей глубокой старости. Мы подбираем и, одновременно, роняем. Мы — путники, которые должны удерживать весь свой скарб в руках. Выроним — подберут те, кто идет следом. Наш путь долог, а жизнь коротка. Мы умираем в дороге. И на этой дороге скапливается весь скарб человечества. Ничто не пропадает бесследно. Все потерянные пьесы Софокла обнаружатся — до последнего слова. Или будут написаны заново, на другом языке. Люди снова откроют древние способы исцеления недугов. Настанет час и для математических открытий, тех, которые лишь померещились гениям — сверкнули и скрылись во тьме веков. Надеюсь, миледи, вы не считаете, что, сгори все наследие Архимеда в Александрийской библиотеке, мы бы сейчас не имели… да хоть штопора для бутылок? У меня, кстати, нет ни малейших сомнений, что усовершенствованная паровая машина, которая приводит в такой экстаз господина Ноукса, была впервые начерчена на папирусе. И пар, и медные сплавы были изобретены не в Глазго. Так на чем мы остановились? Позвольте… Попробую-ка я сделать для вас вольный перевод. Когда мы учились в Харроу, вольные переводы давались мне даже лучше, чем лорду Байрону. (Забирает у нее листок, внимательно изучает текст, раздумывает над парой латинских фраз и начинает.) Итак: "Корабль, где восседала королева, подобен был… златому трону и сиял… на водах жарких, знойных, точно пламя…" — Так-так, что здесь? — "А… пурпур парусов под сладким ветром дышал и волновался, точно грудь…"
Томасина(сообразив, что ее провели, приходит в бешенство). Обманщик!
Септимус(невозмутимо). "И слаженно серебряные весла…"
Томасина. Обманщик!
Септимус. "…под звуки флейты били по воде, пеня ее, дразня и возбуждая".
Томасина(вскочив). Обманщик! Обманщик! Обманщик!
Септимус(уже без всяких запинок, с невероятной легкостью).
Сама же королева так прекрасна
была, что не сказать словами.
Под сенью томной возлежа…
Томасина. Чтоб ты сдох!
Томасина в слезах убегает в сад. В дверях она чуть не сталкивается с Брайсом. Скрывается из виду.
Брайс входит в комнату.
Брайс. Бог мой, старина, что ты ей такого сказал?
Септимус. Сказал? А что я ей сказал?
Брайс. Ходж!
Септимус выглядывает за дверь, слегка озабоченный поведением Томасины, и видит Чейтера.
Тот ищет, за что бы спрятаться.
Септимус. Чейтер! Мой любезный друг! Не прячьтесь! Входите, сэр! Смелее!
Оробевший Чейтер позволяет втянуть себя в комнату.
Брайс пыжится как индюк, то есть держится с большим достоинством.
Чейтер. Капитан Брайс оказал мне честь… то есть… сэр… все, что вы имеете сказать мне, сэр… адресуйте капитану Брайсу.
Септимус. Занятно. (Обращается к Брайсу.) Ваша жена вчера не появлялась, сэр. Надеюсь, она не больна?
Брайс. Моя жена? У меня нет жены. Какого черта?! Что ты имеешь в виду?
Септимус начинает было отвечать, но затем озадаченно замолкает.
Поворачивается к Чейтеру.